Александра Лазаревская Дмитрий Юрьевич Манасыпов 
Тренер

Роман-кино – 

«Тренер: [роман] / Дмитрий Манасыпов, Александра Лазаревская»: АСТ, Ленинград; Москва; 2018
ISBN 978-5-17-108245-1
Аннотация

Футболист национальной сборной Юрий Столешников в ответственный момент не забивает пенальти. После досадной ошибки Столешников покидает сборную, завершает карьеру и становится тренером маленькой провинциальной команды. Именно с этим клубом Столешникову предстоит совершить чудо и вновь поверить в себя.

Дмитрий Юрьевич Манасыпов, Александра Сергеевна Лазаревская
Тренер

© Д. Манасыпов, 2018
© А. Лазаревская, 2018
© ООО «Издательство АСТ», 2018

Пролог:
Капитан, капитан, улыбнитесь…

Почему футбол в России – ногомяч?
Почему он не стал вторым Мацуевым?
Почему вообще все?!
Если сидишь в «обезьяннике» где-то на северо-западе Москвы, лучше вопросов не найти. Обстановка располагает.
Казенно-зеленые стены. То ли лавка, то ли нары, решетка напротив. Край доски, гладко отполированной такими же, как он, больно врезается в ноги. Сидеть неудобно, но вопросов о комфорте здесь никто и не задает…Да к черту. Не в том дело.
Доигрался. Вчистую доигрался, везде. Глупо как все получилось… Встал на трассе, как маленький обиженный мальчик, закрылся от всех. Гаишники в стекла колотят, а он сидит и не слышит. В ушах до сих пор слова Петровича:
– Прощального матча не будет. Для кого играть собрался, Юра? Для уборщиков, что ли? Никто не придет. Понимаешь?

Он тогда кивнул… Да-да, все понял, конечно. Президент «Спартака» все очень доходчиво объяснил.
– Дисквалификация всего на год, не страшно. Отдохнешь, вернешься… Ну?
Ну, ну… Кивнул, ушел, сел в машину и уехал.
Смотрел и смотрел на родной стадион «Открытие», пока тот в зеркалах не пропал. И внутри что-то копилось, сжималось…и рвануло там, на трассе. Потому и встал. Ни вперед, ни назад. Ему сигналили из скопившихся сзади машин, материли… наверное.
А он продолжал сидеть, его словно выключило. Вот красную и выписали, без предупредительного «горчичника».
Когда в отделение привезли, сразу понял: узнали. За спиной слышалось: «Столешников, Столешников, я бы на его месте…» Чего ты бы на моем месте?! Ты бы, прежде чем говорить, на него попал. Ладно хоть оставили в покое, одного. Со своими мыслями.
Почему вообще? Да все просто.
Мамы не стало.
Его мамы не стало. А ему восемь. Вокруг лето, первые каникулы школьные, а ее нет. И никому нет дела до его беды, когда, в то же самое лето, не стало целой страны. В школу пошел еще в Союзе, даже октябренком стал, книжки какие-то в актовом зале вручали вместе со звездочкой. Ему Пушкина дали, тоненькую книжицу, мама улыбалась. Открыла…

Буря мглою небо кроет, 
Вихри снежные крутя; 
То, как зверь, она завоет, 
То заплачет, как дитя… 

Столешников не плакал, когда его мамы не стало: слишком неожиданно это случилось. Соседи, родственники зеркала занавешивали, какие-то бабульки вокруг него суетились… «Ты бы поплакал, сынок, не держал внутри». Он удрал от них во двор. Сел на бордюр, вздохнул. Все пытался осознать: как же ему теперь, когда мамы нет?
Именно тогда он увидел отца в первый раз…
– Меня Валерий зовут. А ты, значит… Юра?
Да, Юра. Юра Столешников. Солнце било прямо в глаза, он щурился и лица отца почти не видел. Тот чуть сдвинулся, заслонив болезненно яркий свет, и Юрке вдруг стало легче. Этот еще чужой, скупой на жесты человек спокойно расспрашивал про школу, мол, с тройками, без?
И чем он, Юрка, интересуется. Спорт?
– Фортепьяно.
Мама мечтала, что он будет играть, ей нравилось, какой тут спорт? В спорте травмы, а ему пальцы беречь надо. А отец вдруг, раз, и футбол. А за кого Юра болел? Да ни за кого, он футбол в прошлом году даже не смотрел, так, чуть-чуть. И тут вопрос: за кого болеешь?…
– За «Спартак». Мы с тобой – за «Спартак», понял?
«Спартак»? Значит, «Спартак».
И впервые за этот долгий и страшный день Юрка почувствовал, что он не один.
Потому и стал играть в футбол, вместо фортепьяно, вот вам и почему.
А вторым Мацуевым он бы и не стал. Не тот характер. Вместо этого Столешников стал капитаном… был капитаном. Сборной.
И вот из-за него-то, бывшего капитана, в стране у нас не футбол, а ногомяч.

…Краснодар ревел, свистел, молился, матерился, кричал тремя десятками тысяч голосов. Стадион? Нет, не стадион. Что-то живое и даже страшное. Тысячи глаз, направленных на яркий газон, на летающий мяч, на каждого из игроков сборной, на капитанскую повязку, такую невесомую и такую тяжелую.
Восемьдесят шестая минута. Полтора часа на ногах, на адреналине, не чуя боли в мышцах, наплевав на все. Майка давно мокрая, никакие новые технологии волокна ее не спасают. Пот везде, даже бутсы промокли, пыль на них постоянно размывается. Пот не капает, бежит, хоть руки мой.
Румыны забили один мяч. Счет на табло режет глаза. Трибуны ревут, кажется, вот-вот дотянутся сюда руками, злые, слившиеся в одно распаренное красное лицо. Наплевать! Они – сборная, они играют!

Капитан, капитан, улыбнитесь… 

А ведь почти получилось тогда. Почти…
Мяч сам подарком лег под ноги. С центра, рывком, вперед. Желто-красное пятно впереди движется медленно, ему это пятно обыграть как два пальца…
Простым финтом обманул как пацана, и дальше. Желто-красное набегает слева, а мы тебя вот так! Крутанулся? Ноги не запутались?! Это дриблинг, сынок!

Капитан, капитан… 

Трибуны орут. Сердце не слышно, сердце в норме, пот сам улетает от скорости, оставляя за спиной блестящий шлейф.
Ворота прямо перед ним, четкие, как в стоп-кадре. Немного осталось. Вперед, Юра! Трибуны замирают. Желто-красный, как цыпленок, румын сбивает грубо, так обычно дрова колют.

Ведь улыбка – это флаг корабля… 

Больно? Терпи, Юра, встань, отряхнись. Судья? Судья?!
Фу… выдыхай, стадион. Пенальти, пенальти!!!
И…
– Что это было?! Что это, черт возьми, было, Юра?!
Мяч все летел, летел, легкий такой мяч, даже почти не подкрученный. Да и что там за вратарь? Не Канн, не Джиджи, не Шмейхель, запомнившийся Столешникову своей игрой на Евро в девяносто втором – это было его, Столешникова, первое футбольное лето. Какой-то, мать его, просто румын!!!
– Удар в стиле Паненки сейчас, в такой сложной ситуации для нашей команды… Зачем?!
Белые перчатки голкипера взяли мяч нежно и трепетно, как берут за талию первую любовь. Коснулись, задержались, дрогнули, понимая, что мяч его, вратаря Румынии. И…
– Для чего, Юра? – спрашивает со стадионом вся страна!
Пальцы уверенно сжали бока мяча. Бутсы румына мягко спружинили по траве. На миг, такой короткий и такой бесконечный, их глаза встретились. Карие, горящие радостью, и карие, еще не понявшие свалившейся беды.

Капитан, капитан, подтянитесь… 

Зря он тогда ударил румынского защитника. Зря двинул выскочившему скарферу. Ну да, он завелся от направленной на него камеры и многократного «почему, почему, Юра?!». Зря…
Зря. Потому что теперь, и из-за него тоже, футбол у нас ногомяч.
– Вон он, там сидит.
Шаги. Наверное, он их ждал.
– Здравствуй, пап.

Глава первая:
Трус не играет…

На бывшей одной шестой суши трус не играл в хоккей. И за океаном, среди кленовых листьев, не играл тоже. Сейчас одна шестая стала чуть меньше, а спорта для мужиков, неожиданно, появилось чуть больше. Для всех, кто захочет.
Свисток. Дождь. Грязь. Свисток, приготовились. Чавкает под ногами? Наплевать! Это игра для мужиков.
Регби придумали в Британии, на острове настоящих джентльменов. Только джентльменское здесь стоит искать телескопом «Хаббл», не иначе. Но никто не жаловался: все знали, на что шли. Это правильно. В регби все равны: и черно-белый офисный клерк, и шеф модной кондитерской, и бывший капитан сборной по футболу. Вышел на поле? Работай и не ной.
Столешников шмыгнул, вытер нос, размазав грязь уработанной перчаткой. Новые уже покупать надо… на Амазоне заказывать, так хотя бы немного дешевле. Старые привычки обходились дорого, ну да и черт с ними. На себе и инвентаре экономить не нужно. Тебе же хуже будет.
Свисток. Начали.
Четырнадцать здоровых мужиков, вышедших на старый заводской стадион, рванули с места навстречу друг другу, столкнулись, меся грязь и противников. Столешников оттолкнул первого попавшегося, грубо, до боли. Это игра, терпи… И не такое случается.
Грязная фасолина мяча скользила в чужих руках, перепрыгивала между атакующими, то и дело исчезая из виду. Столешников рвался к ней как мог, расчищая себе позицию и ругаясь, когда ноги скользили в грязном месиве. Регби – это полный контакт, адреналин, пот и немного крови. Полный набор того, что ему сейчас необходимо.
Атакующего принял жестко, врубился плечом, отбросил на защитника. Схватил мяч, рванувшись вперед своим «фирменным», не догонишь… раньше не догонишь. За спиной, хрипло дыша, кто-то все-таки бежал. Значит, пасуй, Юра, не стоит жадничать.
Ха…
Пас вышел почти красивым. Закрутившись, блестя мокрыми боками, мяч попал точно в руки Сереге, забежавшему вперед. Молодец, Юра, молод…
Жирная мокрая земля так и прыгнула в лицо, зубы лязгнули друг о друга, прикусив щеку, кровь тут же медью растеклась по рту. Твою мать, это что?!
– Че творишь?! – наплевать на грязь и траву, размазанные по лицу и давно не стриженной бороде. – А?!
Витя… Это Витя догнал и срубил его. С Витей спорить опасно. Витя выше на голову, тяжелее килограмм на тридцать, под закатанными рукавами джерси в такт движению мощных ручищ дергаются татухи. Ладно. Здесь красные не выписывают и в подтрибунное не гонят.
– Обалдел?! – басит Витя, отталкивая. – Ты за собой следи!
– Че ты сказал?! – завестись очень легко, особенно, когда так этого хочется. И дальше по сценарию: толчок в грудь обеими руками. И…

На бетонных остатках трибуны, чернея грачом, сидел Валдис. Ровный и невозмутимый – олицетворение порядка посреди запущенного стадиона.
Прибалтийская педантичность во всем, начиная от галстука в тон сорочке и заканчивая стильным полуплащом. Валдису положено: как-никак ведущий спортивный агент, представляющий интересы нескольких самых востребованных атлетов. Ну и, наверное, для души одного неудачника со многими приставками «бывший».
Столешников кивнул, поднимаясь и зажимая бровь. Драться с Витей и впрямь было глупой затеей: хорошо, что не покалечил. У сорокалетнего здоровяка за спиной МС по вольной и сто десять кило живого веса… Пожалел футболенка, не стал вбивать в землю по пояс, проучил – и ладно.
– Здорово, – Столешников руку не подал – Валдис не любил рукопожатий – просто сел рядом. – Как сам?
Агент кивнул. Протянул уже распечатанный пакет экспресс-почты.
– Что это?
– Юра, ты открой и посмотри. И не возмущайся сразу, просто послушай. Хорошо?
Валдис спрашивал, а сам смотрел внимательно, как латышский стрелок в прицел винтовки. Столешникову иногда становилось не по себе от такого взгляда, хотя, казалось бы, это агент работал на него, а не наоборот. Но вот незадача – до сих пор смущался.
Так, что тут? Хм, стандартные анкетные листы, фотографии, данные, рост-вес, возраст, характеристики. И?… Вопрос читался без слов.
Валдис позволил себе улыбнуться. Так умел только он один: спокойно, многозначительно и даже с обещанием чего-то хорошего клиенту, находящемуся в полной заднице.
– «Метеор» тебя хочет. Главным тренером.
Вот так дела, как крученым в девятку…Столешников недоверчиво нахмурился.
– «Метеор»? Это где вообще?
– На юге.
На юге… Теперь он точно удивился. На юге же все команды известны, сколько их там в премьерке? Три, четыре? Стоп, так…
– Полагаю, – Валдис кивнул в сторону поля, – что это к тебе. Добрый вечер.
Похоже, по поводу Витиной жалости Столешников ошибся. С такой мордой не про погоду разговаривают, да и рукава при таких раскладах обычно раскатывают назад. А так, бери и любуйся его разноцветными комиксами на предплечьях.
Витя остановился чуть ниже, посопел, явно без сожаления рассматривая Столешникова из-под нахмуренных бровей. Покачал головой, остриженной по привычке почти под ноль, сплюнул, растер слюну разбитой кроссовкой. Бутсы он не уважал.
И махнул рукой.
– Лови.
Валдис хмыкнул, глядя на реакцию своего проблемного клиента. Банка газировки едва не сделала Столешникова симметрично подбитым – он успел схватить ее за секунду до столкновения.
– Приложи, пока холодная.
Столешников повертел лимонад в руке и, совсем по-детски, недоверчиво улыбнулся.
– Спасибо.
Витя блеснул крепкими зубами, вздохнул.
– Не лыбься… И глазами вот так не делай.
Столешников еле сдержался, наблюдая за лицом здоровяка. Не делать – так не делать, не спорить же, в конце концов, из-за такой ерунды.
– Спасибо, Вить.
Витя кивнул, развернулся и потопал назад. Большой, страшный мужик, которого обожают детишки. Витя проводил тренировки три раза в неделю, когда не было ночной смены на подработке. Собственный любимый великан младших классов, иногда не успевающий снять форменные рубашку и галстук охранника из «Москва-Сити». Счастливый, как-то глубоко по-своему, человек, два раза в неделю просивший подменить его, чтобы ломать себя, играя в регби.
Столешников помнил, как узнал про эти Витины детские тренировки. Ни за что бы не поверил, узнай про кого другого, а тут поверил. И даже подумал тогда: а он бы сам сумел?
Валдис кивнул на анкеты, чуть приподнял бровь. Его умное и живое лицо порой говорило больше любых слов. Вот вам, Юрий Валерьевич, напомнили про недавние мысли, честное слово. Вроде бы шанс проверить самого себя… «Метеор», блин.
Он поморщился, оценив ситуацию. Это же не Премье…
– Ты лицо-то повеселее сделай, Юра…
От уверенности Валдиса, от его довольного голоса стало еще хуже. Банка неожиданно стала приятно холодной, успокаивая ноющую бровь.
Валдис ткнул пальцем в анкету, первую попавшуюся, ткнул жестко, бумага смялась. Обычно невозмутимый Валдис даже чуть покраснел, наклонившись к нему. Уставился прямо в глаза Столешникову.
Сколько они работают вместе? Стыдно, но точно Столешников не знал… ну да, именно так. Хотя тот постоянно был рядом: при взлетах, падениях и после того самого пенальти. Остался, хотя вполне мог отказаться от человека, создавшего всем столько проблем. Не только ему, спортивному агенту, нет. Проблему Юрий Валерьевич Столешников создал целой стране, в несколько мгновений отняв у нее надежду. На самого себя и на сборную. Даже после этого Валдис остался… А Юра сейчас вспомнить не может, сколько агент с ним цацкается.
И еще Столешников неожиданно понял, что не знает, сколько Валдису лет. Такая простая вещь, а он не знает и никогда раньше не задумывался. Подарки дарил, поздравлял, но никогда не интересовался – сколько?
А он его не просто терпит. Он ему помогает.
Валдис еще раз, уже не так сильно, ткнул в анкету. Покачал головой, заговорил спокойно и ровно, опять превратившись в образец невозмутимости.
– Этих в люди выведешь, можно будет и о премьерке говорить.
Кивнул и встал. Все верно, как еще быть? Номер есть в мобильном, наберет, скажет ответ. И почему-то Столешников полностью был уверен: он наберет Валдиса ближе к ночи. Долго размышлять не станет. Ни к чему.

Самолет ощутимо потряхивало на посадке. То ли пилоты соревновались, то ли воздушные ямы. Столешникову было наплевать. Хуже, чем сейчас, не стало бы даже случись катастрофа. На кой соглашался? Сам так и не понял, разве только за Премьер-лигу уцепился, наверное. Ладно, все это нормально.
Валдис тогда, вечером, слушая его ворчания и недовольства, отвечал, как мог, и не выдержал где-то к концу разговора.
– Ты можешь оставить мяч в покое?
Столешников, по обыкновению, пинал на улице мяч, давая себе время подумать.
– Чего тебе нужно? Что ты можешь, кроме как мяч в парке пинать? Не выпендривайся, Юра, берись и работай. Они сами вышли, сами предложили, сами позвали именно тебя, бывшую звезду и надежду сборной, к себе. Мало? Ты миллионов ждешь?
– Нет, не жду.
– Что ты тогда вскрываешь мне мозг? Я кто?
– Ты мой агент, Валдис.
– Как твой агент, Юра, я говорю тебе: хотя бы просто слетай и посмотри. На месте разберешься. Или это хуже, чем кататься в грязи с теми, кому не дали второго шанса? Хуже, Юра?
– Нет, Валдис. Это лучше.
– Так лети. Билеты и телефоны контактные скину на почту. А теперь, Юра, дай мне просто поспать, поздно уже. Сам иди домой, хватит дятла изображать. Ты даже не в парке, людям утром на работу.
– Откуда знаешь, что не в парке?
– В парке деревья и асфальт, Юра. А ты сейчас пять раз подряд влупил по железу. Значит ты почти у дома и пинаешь по гаражам за старыми пятиэтажками. Все, спокойной ночи.

И вот уже… под крылом самолета о чем-то поет зеленое море, нет, не тайги. Пестрая, словно лоскутное покрывало, земля внизу отливала темным изумрудом, изредка поблескивая узкими змейками рек, синими заплатками озер или серой дорожной насечкой. То и дело мелькали желтые пятна спеющих полей. Кубань. Летом тут, наверное, солнце выжигает зелень уже к концу июня. В этом году сильно поливало дождями вроде бы… и даже сейчас красиво. Будет еще время оценить.
Стоп! Стоп, Юра, откуда такие мысли?! Речь шла про слетать и разобраться на месте. А ты уже на себя синюю олимпийку примеряешь. Слетать, блин…
Юрий Валерьевич, приносим извинения, на рейс в Новороссийск бизнес-класс отсутствует. Рейсы в основном с отдыхающими, авиакомпании ставят эконом-класс. Вот ведь какая незадача.
Столешников, косясь на восемь пустых широких кресел за перегородкой, в очередной раз погасил желание попросить стюардессу пересадить его. Сама не предложила, хотя и узнала, так унижаться Столешникову точно не стоит. Хотела бы миловидная и тонкая то ли татарка, то ли башкирка со стрижкой под Земфиру, давно сидел бы именно там. Он теперь всем и везде должен, по гроб жизни не расплатится. Хорошо, что место его оказалось в первом ряду, ноги есть куда вытянуть.
Самолет снова затрясло, снижение шло все быстрее. Рядом, запихивая леденцы в слегка перекормленное чадо, суетилась соседка. Всю дорогу она донимала просьбой пересадить дитятку к окошку, «так же интереснее лететь, а Сашенька может испугаться и…»
Столешников, внимательно ее выслушав, объяснил разницу между окном и иллюминатором, посочувствовал, но на явно ожидающий взгляд лишь пожал плечами и прикрыл глаза. Может он, в конце концов, хотя бы посидеть на любимом месте в самолете? Вдруг он сам боится?
Думать о будущем под ее постоянные причитания и требования получалось не очень хорошо. Если честно, то практически вообще не получалось. А подумать стоило, да еще как можно серьезнее, на тот самый случай, если захочется не улетать из Новороссийска. О самой команде стоило бы подумать.
Столешникова пригласили в нее не светить в меру симпатичным лицом, нет. Странно, но ему даже понравилось сопроводительное письмо, емкое и деловое, с четко расписанными пунктами. Возможно, оно послужило самой серьезной причиной его, Юриного, присутствия на борту трясущегося «Эйрбаса».
Опыт, целеустремленность, мастерство и понимание игры. Такие, кажется, общие слова, но тронули что-то в глубине души, все больше черствевшей в последние месяцы без мяча и поля. Соседка бухтела, «дитятко» поглощал леденцы, за спиной возилась малышня непонятного пола, кто-то хрустел заранее запасенными бесконечными чипсами с луком, а мысли вдруг становились все более четкими.
Дисквалификация закончилась. Но играть его никто не зовет, поставив крест на всех мечтах и амбициях. Игроком вам не нужен? Хорошо… Зайдем с другой стороны, попробуем как минимум. Плюс опыт, плюс уже необходимые средства на жизнь. По всеобщим убеждениям футболистам все дается очень просто. Вон тех самых чипсов погрыз, майку с озабоченным видом поменял-понюхал, и полный счет вечнозеленых до самой старости. Точно, именно так.
Спора нет, играть – это не гайки в автосервисе крутить, не хлеб печь и не операции на живом человеке проводить. Платят больше, законы современного спорта такие, да он и не отказывался никогда. И вкладывал не туда, и на машины тратил, и на ба… девушек. Даже благотворительностью занимался – Валдис за этим следил. Говорил, мол, правильно, так надо поступать, чтобы в спину ничего сказать не могли.
Сейчас даже иногда… в общем, сейчас даже иногда. Не в том дело.
Мяч. Газон. Выигрыш. Это футбол. Самая любимая игра на Земле. Это сильнее наркотика.
Если выходил на поле, видел глаза, смотрящие на него, скрипел зубами от боли в связках, кричал от разрывающей радости после первого забитого мяча за сборную или клуб, разбивал костяшки о шкафчик после проигрыша, просыпался в автобусе, вырубившись сразу после матча и понимая, что все ребята отключились точно, как он…
Неужели не захочешь попробовать снова, если есть возможность?
То-то, Столешников, захочешь. Зубами вцепишься и не отпустишь чертов шанс, выпадающий один раз. Себе врать нельзя, так отец говорил, когда замечал такое в его глазах… И правильно говорил. Вот он и не врал.
Верно, Валдис, ты не ошибся. По гаражу он пинал, уже идя домой, пинал со всей скопившейся злостью, бил ни в чем не повинный старенький мяч, сто раз чиненый-перечиненный, подаренный отцом в девяносто первом, кожаный, с заплатками, ребристый. Спущенный, съежившийся и постаревший друг спал сейчас на дне сумки. Как его оставишь, если уже все ясно, и на газон опять выходить в первый раз? Вот-вот, никак.
Уши заложило совсем уж непотребно, так сильно, что захотелось зайти к пилотам и сказать все, что думаешь. Спокойно, Юра, спокойно, то ли еще будет. Лишь бы сели хорошо.
Под крылом бежала наперегонки с самолетом его тень, радостно прыгая по сгоревшей аэродромной траве. Серая новая посадочная полоса показалась сразу, резко увеличившись в размере, самолет встал на нее, опустился всем весом и устало встряхнулся. Двигатели загудели, останавливая махину, взвыли, уши зазвенели, наливаясь возвращающимися звуками. За спиной довольно хлопали, радовались посадке, радовались отпуску, вдруг ворвавшемуся в салон густым южным запахом теплого ветра, нагретого бетона и чем-то особенным, очень таким… аэродромным.
Ну… прилетели, вроде как тренер Столешников. Если колеблешься, так решайся до вечера, а то некрасиво как-то выйдет.

На выход его попросили первым, осадив пылающую праведным гневом соседку. Хотелось сказать что-то, но передумал. Ну ее, честное слово.
– Вам туда, – стюардесса Земфира улыбнулась, блеснув зубками, мелкими и очаровательно неровными. – Пожалуйста, были рады видеть вас на борту нашего авиалайнера.
– Спасибо, – Столешников чуть приостановился, развернулся к ней, ведомый чем-то странным и сиюминутным.
– Что-то еще?
Он кашлянул.
– Нет. Извините, спасибо еще раз. Ничего, просто спасибо.
Трап нетерпеливо подрагивал, ожидая. Машина, длинная и широкая, уже стояла на полосе. Ладно, чего там, долетел не бизнес-классом, так хоть встреча порадовала. Так… вряд ли внимательно смотрящая на него деловая особа просто эскорт. Надо полагать, что…
– Лариса Вольская, президент клуба «Метеор». Как долетели?
Столешников оглянулся на самолет, посмотрел на нее. И действительно, как долетел?
– Спасибо, без пробок.
Лариса кивнула, не снимая темные очки. А вот он что-то не подумал, хотя летел на юг. В чемодане оставил.
– Ваши бирки для багажа отдайте Сереже, он получит.
Хорошо…
Госпожа президент скрипнула набойками шпилек, усаживаясь на пассажирское. Сережа, улыбнувшись, протянул руку за посадочным. Да как скажете, внутри хотя бы кондиционер. Жара уже навалилась, тяжелая, влажная, пробирающаяся за несколько плотные для юга джинсы.
Из самолета, наконец-то, потянулись недовольные пассажиры. В первых рядах, кто бы сомневался, шли Сашенька и его мама.

Глава вторая:
Настоящий я мужик…

Сережа, видно, подрабатывал волшебником: багаж ему выдали прямо на взлетно-посадочной. Багажник открылся и закрылся благородно, как положено машине такого класса, то есть мягко и нисколько не потревожив пассажиров.
Тронулись плавно, легко набрав скорость и не обращая внимания на обычные предосторожности аэродромных служб. Вот так, что только не увидишь, если прилетаешь не обычным пассажиром.
– Если удобно, называйте меня Ларой.
– Хорошо.
Сказал вслух, а про себя подумал, что пока стоит избегать фамильярности. Юра он для отца, друзей, членов команды и Валдиса. Лариса – работодатель, вот пусть пока ей и остается, и он для нее, хочется верить, пока останется Юрием. А дальше видно будет, во что оно все выльется.
Сейчас Столешников напоминал себе себя же, купленного в Англию. Ни разу не тренировался с командой, даже на поле не выходил, а изволь, раз прилетел, неожиданно выйти и отрабатывать трансфер. Так и здесь: вот вам, Юрий Валерич, стандарт, извольте сразу же забить с углового. Или просто накрутил себя и придумал лишнего?!
Настоящего разговора не получилось: так… общая информация. Лариса донесла, он принял к сведению, поблагодарил. Вопросов пока ни у кого не оказалось. Сережа вот только про местные красоты пытался рассказать, но тоже замолчал. Так и ехали, молча, глядя по сторонам.
Красивые места? Юра согласился: красивые. Море чувствовалось повсюду, то тянулось совсем рядом неровной кромкой, то мелькало где-то на горизонте сине-зеленой бескрайней полосой, исчезало в холмах, улыбалось из-за придорожной полосы деревьев.
В высокой, кое-где прямо по пояс, траве наверняка стрекотали цикады. Столешникову даже казалось, что звуки их металлической песни проникают сквозь плотно закрытые стекла. В бесконечно высоком, без единого облачка, небе лениво кружился ястреб. Даже лиса как-то показалась сбоку, мазнула неярким рыжим пятном и пропала – спряталась.
– А вон там наши виноградники! – довольно пророкотал Сережа, кивнув вбок.
Юра послушно посмотрел. Подвязанные лозы ровными невысокими дорожками разбегались от асфальта в холмы. Он все же не удержался, нажал на плавный спуск стекла.
Юг, словно ждал, ворвался внутрь, ярким многоголосьем. Жарко и сочно пахнуло травой, чуть горьковатый привкус миндаля свежей струей разбавил древесный запах лозы и сладко-тяжелый аромат разнотравья. А потом запахло морем. Столешников почувствовал его прямо на губах и невольно улыбнулся с какой-то детской радостью.
Захотелось вдруг высунуться из машины, раскинув руки и заорать какую-то ерунду, просто так, потому что красиво, солнечно, привольно…
Столешников поднял стекло, извинившись. Лариса не ответила, занятая своими мыслями. Сережа, глянув в зеркало, подмигнул.
Кураж прошел. Стройные шеренги пирамидальных тополей, делавших местные просторы похожими на Испанию, теперь просто проносились мимо. Может, и стоило подурить? Кто знает…
Город они объехали, стараясь не нырять в узкие улочки окраин, явно направляясь сразу к стадиону. Начало трясти, ощутимо показывая различие федеральных и муниципальных трасс. Не привыкать, где только автобусы со «Спартаком» также вот не подкидывало. Главное не это, главное ждало впереди.
Когда же оно, это главное, наконец-то появилось в поле зрения, Столешников присвистнул: на фото все выглядело жизнерадостней.
Чему удивляешься, Юра? Это тебе не премьерка, это ФНЛ, и в ней как повезет. Вон «Оренбург», на что молодцы, и? Никто им стадиона не сделает, как бы ребята не старались… Или «Химки» те же. Прорвемся, все с такого начинали, и он начнет, не страшно. Лишь бы газон был нормальный… ну да, лишь бы газон.
Они остановились.
– Багаж в гостиницу отвезу, сразу в номер, – Сережа обернулся, – не переживайте. Взять что-то нужно из него?
Столешников мотнул головой. Документы и деньги с собой, что ему в первый день понадобится? Прищурился, поднеся ладонь к глазам. Ох и солнце… А очки треснули, уже проверил.
– Тогда пойдемте, – Лариса обернулась к нему, – а очки купите в гостинице. У нас они нужны.
И пошла вперед, высокая, тонкая, какая-то неудержимая и плавная одновременно.
Столешников поймал себя на мысли, что президент клуба ему нравилась. Взгляд не прятала, смотрела прямо, и не было в ее глазах никакого заискивания перед заезжей звездой и любопытной жалости, к которой он успел привыкнуть за последнее время. Нет, хороший был взгляд у президента его клуба. Надо же, он уже мысленно называл этот клуб своим. А с таким настроем отказываться и просто слетать уже тяжело. Надо идти.
– Ритуал? – поинтересовалась Лариса.
– Что? – Столешников, открыв дверь, покосился недоуменно.
– Ну… многие футболисты со своими ритуалами. Посидеть перед игрой, монетку у судьи выцыганить, еще что-то. Вдруг вы всегда ждете, прежде чем выйти?
Смеется? Вроде не похоже.
Столешников шагнул из прохладного салона, шагнул навстречу новому себе, понимая, что никуда сегодня не полетит. И завтра тоже. Характер такой, Валдис даже лучше его знает, потому и отправил Юру сюда. Хорошо.
Сережа тронулся сразу, как щелкнула дверь. Столешников оглянулся вслед отъезжающей машине и почему-то подумал про детство и рано ушедшую маму. Эй, мужик, ты чего? Вот он, твой настоящий шанс, неказистый и недавно латанный… Пусть и не особо красиво. И что? Главное – газон, сам же знаешь. Вперед!
Он поискал глазами Лару. Она ждала чуть поодаль, на дорожке, уходящей вбок от центрального входа. С противоположной стороны к ним приближался кто-то, отчаянно жестикулируя. Лара повернулась к подошедшему, и тот торопливо и крайне озабоченно начал объяснять ей что-то приглушенным голосом.
Столешников, устав ждать окончания делового разговора, двинулся к ним. Как оказалось, вовремя. Госпожа президент, хоть и слушала внимательно, явно притомилась:
– Как по готовности?
Обернулась к подошедшему Столешникову, тонкое лицо дернулось. Кивнула:
– Семен Смолин, директор команды.
Хозяйственно-деловитый директор улыбался приветливо:
– Очень – это громко сказано… директор… – Смолин засмущался, порозовел до самых ушей. – Бухгалтер, да… Скорее, хм… бухгалтер.
Столешников улыбнулся в ответ. Черт, а ведь он, пусть и бывшая, но звезда. Да еще какая, может, проще надо быть, хотя бы внешне? Протянул руку, размашисто, чтобы пожать, так пожать. Не любил вялых куриных лапок при рукопожатии и людей по ним порой сразу для себя определял.
– Юрий.
Интересно, как Семен ему ответит? Прям как разведку провел. И пожал, и чуть надавил, и тут же ослабил, ну-ну, скромник весь из себя, значит.
– Вас и так все знают, – директор-бухгалтер улыбнулся в ответ уже смелее. – Извините, у нас тут не Москва, конечно, но…
Очень часто разговор делают паузы. Крохотные молчаливые моменты бывают красноречивей всяких слов. Столешникову это было хорошо известно. На Ларису старался не смотреть, хотя это и неправильно. Тут все ясно: недовольна госпожа президент, не такой встречи ожидала после своих указаний.
Раздражение, накопившееся от неопределенности во время полета и вроде успокоившееся, встрепенулось. Да-да, давайте еще, Юра Столешников был примерным слишком долго. Ну, что там?
– Не Москва, – повторился Семен, – сервис на троечку, но кое-какое угощение приготовили. В меру сил, конечно…
Ох ты елы-палы… Столешников даже выдохнул внутри, незаметно. Угощение? Он им что, ревизор гоголевский? Пир на весь мир? Он, что, есть-пить сюда приехал? Девочек, может, сразу притащат, показ устроят? Под приморское угощение? Типа, Столешников, это ни хрена не договорняк, но подыгрывать будем, потакая всем желания столичного голеадора.
Раздражение, проглотив наживку, разом вспомнило тетку в самолете, жару, весь чертов прошлый год, покосилось на невысокий стадион, рванулось наружу…
Столешников смотрел в глаза Ларисы. Стоп, стоп…
– Спасибо, но… Давайте обед пропустим. – Столешников отвернулся, кивнув в сторону стадиона. – Я прогуляюсь. Посидеть еще успеем, когда повод будет.
Семен нахмурился, покосился в сторону, на Столешникова.
– Если повод будет?
Столешников чуть сжал зубы, желваки вздулись, ослабли…
– Когда будет.
– Прогуляетесь? – директор-бухгалтер явно удивился.
– Да. С мыслями собраться надо.
Он развернулся и пошел к стадиону. Встречают по одежке, а ему такого не хотелось. И форма теперь не игровая, тренерская, а ее еще нужно примерить.
Он не оглядывался. Его дело – футбол, а не рыбам хвосты обгладывать.
– Юрий!
Пришлось обернуться. Семен так и стоял чуть оторопев, грустно поражаясь несправедливости жизни, а Лариса, прикусив кончик дужки своих очков, показала на часы:
– Я через пятнадцать минут вас заберу.
Столешников кивнул. Раздражение внутри ворчало и ворочалось. Пятнадцать? Да он только на стадионе минут через пять окажется. Ничего, подождут, он же не спать в гостинице летел.
Семен покачал головой, глядя вслед. Повернулся к Ларисе:
– Прогуляюсь… Хм… А рыба? Я ж рыбу заказал…
Лариса только неопределенно пожала плечами и ушла. В другую сторону.

Солнце здесь точно не щадит никого и ничего. Вовсю поливает жаром, заставляя искать тень. Ну, ничего, команда точно привычная, а ему особо не бегать, если только для себя. А для себя можно и утром, по холодку.
Дорожка под ногами особо не бугрилась, порядок все же поддерживали. Не «Уэмбли», не «Маракана» и даже не «Открытие», но не смертельно. Обед, блин, полдник…
Думал записывать вопросы, не записал, горчичник тебе, Юра. Сколько тут болельщиков, интересно? Мог бы и раньше поинтересоваться. Команда же не самая тухлая, играла раньше, да еще как. Сейчас, наверное, местные вообще довольны… Или нет?
«Метеор», исходя из данных, стабильно стремился покинуть ФНЛ, куда шел вроде бы долго и упорно. А ему нужно сделать чудо за оставшиеся матчи… Их-то как раз не так много. Значит, придется играть на пределе, лишь бы команда это поняла. Нужно искать общий язык, чтобы что-то получилось. Или новый изобретать. И это вот его главное дело на ближайшую, ближайшие… ближайшее время.
Непросто все это, он знает. Если капитанская повязка на тебе постоянно, думаешь чуть иначе, чем просто игрок. Столешников знал, помнил, всегда старался промотать назад в собственной голове разные моменты матчей. И тренерские решения.
Сложная штука – дриблинг? Поди научись, уважаемый диванный критик и знаток тонкостей игры. Сам Столешников учился и сейчас, когда никто не видел.
Легко ли вытаскивать мяч, делая такой нужный сейв? Ему эта магия никогда не давалась. Он завидовал, но не переживал. Раньше не переживал.
Просто объяснить хаву, талантливому и сильному, что пора перестроиться и с правого фланга перейти на левый? Сломать амбиции, если того требует ситуация на поле?
Только раньше его интересовала своя игра и помощь напарников. И как успеть вернуться в защиту.
А сейчас? А сейчас судьба решила подарить совершенно немыслимый шанс, заставив думать обо всем вместе, по отдельности и на десять шагов вперед. «Настоящий хоккеист должен видеть своих, чужих и блондинку в третьем ряду». А что должен видеть настоящий тренер? Как заставить незнакомых и, в общем-то, давно играющих по своим правилам людей эти правила изменить? В чужой монастырь со своим уставом? Что, если они увидят в нем не перспективного тренера, а того разочарованного неудачника, которого он прячет даже от себя? Что, если у него и нет никакого «своего устава»?
А «чужой монастырь» – вот он, во все красе. Слегка облупленный, со следами времени, видавший множество побед и поражений. И быть может, поражений больше, чем побед. Его стадион.
Бело-голубые флаги с большой «М». С тысяча девятьсот пятьдесят девятого? Серьезно, на самом-то деле… А цвета? Ну…
Столешников любил красную форму. Две последние машины купил зеленые. Лофт у него был бело-серый, в скандинавском стиле. А голубое не любил даже в женских глазах. А тут вот бело-голубое… Странно, но ему понравилось.
Это само место так действует, не иначе. Раскаленная до белизны синева неба, море, всю поездку чертившее параллельную дороге яркую голубую полосу. Да, цвета правильные, белое и голубое, как волны Черного моря, на самом деле вовсе не черные.
Но цвета цветами, а стадион – стадионом.
Он стал ближе, начал потихоньку нависать над идущим к нему в первый раз Столешниковым. Совсем как тогда, много лет назад…

– Вот, Юра, здесь тебя ждут. 
Отец остановился и неожиданно присел, оказавшись даже чуть ниже стоявшего сына. 
– Внутрь без меня. Сразу ищешь тренера, узнаешь, где переодеться. Сын… 
Так непривычно и уже так знакомо. Юра Столешников, поправил чуть напряженной рукой ремень старенькой сумки «СССР» с олимпийским мишкой. 
– Сын, – отец положил широкие ладони ему на плечи, – я в тебя верю. А ты верь в себя. Спартак? 
– Чемпион. 
– Молодец, по-нашему. Ну, иди… 
Юра Столешников не оглядывался, шел и шел вперед, зайдя в тень от трибун. Отец смотрел вслед, ждал, не уходил, пока мальчишка не исчез внутри .

А ему тогда хотелось оглянуться. Да чего там, хотелось, чтобы отец пошел рядом, пока… Вот и сейчас. Только и отец в Москве, и ему уже не восемь. Столешников улыбнулся, никого же рядом нет.
– Молодой человек, а где ваш бейдж?
Похоже, ошибся.
Вот почему, интересно, нельзя женщинам, работающим в службе безопасности, пошить нормальную форму? Ведь женщина и форма – это красиво… но не в этом случае.
И почему она не на него смотрит, а в телефон?
– Что, простите?
– Ну чего писать, чего? Не могу я ее забрать, на дежурстве… – она, наконец, оторвалась от экрана, сдунула прядь, упавшую на глаза. – Пропуск где, говорю?
Столешников даже оглянулся, ища глазами Ларису. Интересное кино, честное слово, получается… Ну, ладно, сами справимся, не палкой же, резиновой, она его бить станет. Да и палки не видно.
– Пока нет… – а улыбка его пока вроде бы на каждую действует одинаково. – Здравствуйте. Я…
– Бейдж должен быть, – она как-то зло взглянула на Столешникова и вернулась к звякнувшему эсэмэской телефону. – Господи прости, ну не могу я ее забрать, ну что ты не понимаешь?!
И пошла себе куда-то, ругаясь с телефоном и на ходу объясняя, что да, дочка ее, но она на работе, а отец ее, чертов скотина и…
Слушать Столешников не стал, хватит на сегодня чужих ненужных проблем. Своих вон… полный стадион с трибунами. Хоть и пустыми.
Он все же оглянулся. Женщина в форме, встав в тени, ругалась и злилась.

Трибуны здесь раньше были с простенькими скамьями из брусьев, что красили раз в год, если не реже. Сейчас стадион смотрел вниз новехонькими, явно недавно поставленными, пластиковыми улитками клубных цветов. Белое и голубое, ни разу не надетое Столешниковым-игроком. И лого «Метеора», собранное из сидений, установленных не очень ровно. Нормально, главное же газон. И кто по нему бегает. Ну, или ходит, как сейчас, например.
Так… ну и что тут у нас происходит?
Ты смотри, какие быстрые и сильные парни, сказка просто. Тюлени за селедку быстрее ластами хлопают, чем вон тот, как его… Рафаэль, точно, за мячом побежал. А это что? Это передача такая, на кого Бог пошлет?
Игроки бегали… ну, как бегали? Скорее, неторопливо занимались спортивной ходьбой. Да еще и разбившись на строго определенные кучки, никак не игравшие друг с другом. Это ленивое движение, судя по всему, обводка… смахивающая на что угодно, кроме расчетливого обмана для отрыва и удара. Пацаны во дворах живее играют, а тут профи, им деньги платят за этот кордебалет.
Ну, пора, наверное, и ему заявится со своим уставом.
Он встал, развернулся к проходу и…
– И вот мечта сбылась, мы в ФЭНЭЭЛ!!! Ура-а-а!!!
Сначала Столешников разглядел длинную селфи-палку с закрепленным мобильником и только потом ее обладательницу. Он чуть не присвистнул. А ему, значит: где ваш пропуск?!
Раздражение, отодвинутое на задний план тревожными мыслями, радостно дернулось, торопливо выбираясь наружу.
– И кто молодцы, кроме команды? Мы, мы, болельщики, молодцы! Мы старались, верили, несмотря ни на что!!!
Подросток. Девочка. Невысокая и худенькая, в бейсболке козырьком назад и вся из себя спортивный комментатор. Рукой свободной так и крутит, так пальцы и летают, и сама разве что не приплясывает. Ну точно, на Ютьюбе потом эти ее голосилки будут. Пропуск, ну-ну…
А юная комментатор тем временем взяв верную паузу, прищурилась и:
– Ведь команда – это как родители. А родителей не выб…
Глазища уставились на спускающегося Столешникова, очень неприятного: брови нахмурены, руки в карманах, на лице полное недоумение и это самое – раздражение, почти отпущенное хозяином на волю.
Он хотел спросить, но не успел…
– С-т-о-л-е-ш-ни-и-и-и-ко-о-о-о-в!!!
Да твою-то…
– Столешников! Здесь Столешников!!! Господи, Столешников!!!
В общем, скрыться он не успел. А особа, придерживая, видно, чтоб не сдуло, бейсболку, уже скакала к нему через ступеньки. С верхушки несуразной палки прямо на него смотрел поблескивающий глаз мобильника.
– А разрешения ты не хотела бы спросить?
Глазища так и уставились снова, удивленно и чуть расстроено. Но расстройства в них хватило ненадолго.
– Я же для блога! – чуть развернула на себя. – Добро пожаловать в лучший город на Земле! Мы вам здесь так рады…
И глазок в сколько-то там пикселей снова уставился обратно.
– Тебя кто на стадион-то пустил?
Да действительно, какой глупый вопрос… Вот его чуть не остановили, а она…
– Так я ж местная! Селфи?!
И скакнула на ступеньку рядом, развернула телефон, ловя в кадр себя и хмурого Столешникова.
Он не выдержал. Ребенок? Воспитывать надо лучше, чтобы к незнакомым дядькам не приставала, селфи ей…
– Убери.
И снова глаза грустные, как у кота из «Шрека».
– А вы в жизни какой-то… угрюмый. Улыбнитесь! – и сама расплылась, ямочки на щеках раз, и появились, – вам так идет улыбка!
Улыбка идет? Игроки на поле стояли, глазели, мячи где-то у бровки… Отлично…
– Ладно, дай мне, у меня рука длиннее.
Вот умница, правильно, улыбайся шире и давай сюда игрушку. Слишком рано ребенку иметь смартфон, кнопочный ей надо посоветовать купить, монохромный, с полифонией, чтобы к чужим дядькам не приставала с бесцеремонной съемкой. Так, где здесь что, как удалить?
– Эй! Там личное видео, ты чего?! Да хорош уже!!!
Любительница селфи подпрыгивала рядом, пытаясь вернуть рабочий инструмент. Столешников поднял телефон выше, щурился от солнца, бьющего в глаза и искал запись.
– Даша!
А это кто еще?
Столешников, не опуская телефона, чуть повернулся на голос.
Мама? Сестра? Так и не разберешься, да и какая разница? Темноволосая, лет двадцати пяти, стройная, и, несмотря на строгое лицо, почему-то сразу ощущается – очень спокойная.
Девочка Даша, заметив ее, разом угомонилась, опустив руки, и только громко сопела. Косилась на Столешникова, явно ожидая не замечания, а…защиты?
– Так… – спокойно спросила мама-сестра. – И что здесь происходит?
Интересная штука – жизнь. Образование, воспитание, злость или раздражение отступают в сторону, стоит рядом появится уравновешенной женщине. То ли со школы остается даже у отпетого хулиганья, то ли на самом деле во все времена главная женская роль – уравновешивать мужчину. Столешникову даже высказаться грубо расхотелось.
Дарья, шмыгнув носом, сделав невинное лицо, голосом обиженной маминой детки протянула:
– Да ничего… – а губы задрожали очень натурально, – я селфи с ним сделать хотела. А он телефон отобрал, не хочет, наверное…
И глазищами стреляет из стороны в сторону. Актриса, блин…
Столешников протянул телефон, не глядя на девчонку. Стыдно не было, воспитывать надо собственных малолетних родственниц:
– Научите ее разрешения спрашивать, – чуть подумал, сдержав рвущуюся грубость, – перед тем, как снимать.
Телефон чуть задержался между ними, прежде чем оказаться в руках родственницы будущей звезды спортивных программ:
– Обязательно. А вы себе табличку закажите или наклейки на одежду, с перечеркнутым мобильным. Белый кружок с красной каймой и линией. Издалека заметно будет, полезно, у нас здесь звезды не часто встречаются, от желающих отбоя не будет, сами увидите.
Пикировать Столешникову не хотелось. А тут еще и Даша, оказавшись рядом, неожиданно церемонно произнесла:
– Варя, это Юрий Столешников. Юрий, это Варя – моя сестра. И наш врач-реабилитолог… Ну так, если че.
Вот, значит, как… Столешников кашлянул, запнувшись взглядом где-то в районе собственных шнурков. М-да, некрасиво как-то получилось.
– Врач? Очень приятно, Юра, – и вдруг оказался самим собой лет в пятнадцать, столкнувшись с… ну, с той, как ее… – Футболист.
Варя невозмутимо кивнула.
– Да ладно… Знаю, кто вы. Пошли, Дашуль. Всего доброго, Юрий… Валерьевич.
– До встречи.
Сестры пошли вниз, явно торопясь уйти со стадиона. Чушь какая-то, чего засмущался-то? Меньше последний год дома сидеть нужно было, вот и все.
– Юрий?!
Он поднял голову.
Врач-реабилитолог его команды, стоя на нижней ступеньке, смотрела на него.
– Да?
– Извините нас, пожалуйста. Она же ребенок, а вы…
Даша дернула ее за руку.
– Еще раз извините, всего доброго.
А он что? Столешников даже растерялся. Может, и стоило сфотографироваться с девчонкой, блин. Убыло бы, что ли, с него? Вон обе что-то там шепчутся, чтобы он не услышал. Не поссорились бы из-за такой глупости.
Они нырнули под трибуну, уходя совсем, а стены вдруг отразили голос, до Столешникова долетело строгое и даже немного материнское:
– А с тобой, Дарья, мы еще поговорим.

Глава третья:
Трус не играет…

Хотя прошло больше пятнадцати минут, Ларисы Столешников не заметил. Но так даже лучше, с командой надо познакомиться. А официально можно и потом, черт с ним.
Ему надо увидеть их здесь, на поле, на тренировке, попытаться понять свою команду. Это именно его команда, пора уже свыкаться с этой мыслью. И заняться делом. Пока игроки тренировку сами не закончили, а оно к тому и идет.
Бегать вперевалочку парни внизу так и не прекратили. Вернее, тренироваться так и не начали. Они вяло и неохотно передавали мячи редкими диагоналями. В забытых воротах откровенно скучал бородатый голкипер, привалившись к штанге и прихлебывая водичку. На поле он не смотрел.
Защитой заняться в первую очередь, деваться-то ему некуда. Заливать бетон у своих ворот он, конечно, не собирается – забивать тоже нужно, но ни плеймейкеров, ни форвардов у него почти нет. Из двух легионеров оба вроде бы травмированы, надо у Ларисы уточнить… Помощь нападению формировать из хавбеков придется, а что делать? Полузащитники парни универсальные, справятся.
Ну, и что тут у нас, на поле?!
Тот самый, замеченный им ранее, игрок… Рафаэль, опять пропустил неплохой режущий пас, выругался, поплелся забирать. Остальные, еле передвигая ноги и не глядя на спускающегося Столешникова, потянулись к раздевалке.
Столешников, понимая, что все неспроста, торопиться не стал. Тренер за ними бегать должен? Ну-ну, хорошо… Кто-то из них наверняка попадется ему прямо сейчас.
Так и вышло. Пока новый тренер «Метеора» не торопясь изучал качество газона и спокойно шел к гостевой, последние его и догнали. Протопали мимо, даже не оглянувшись, своими спинами красноречиво игнорируя Столешникова. Пока он их не окликнул, прервав очень увлекательный разговор о… футболе? Нет-нет, какой футбол, какое обсуждение своих и чужих ошибок на тренировке? Капитан команды «Метеор», Игорь Масиков, он же, исходя из записей Валдиса – Масяня, беседовал с защитником Хамитжановым о…
О тактике на следующую игру?
О слабых и сильных сторонах «Тамбова»?
О проблеме собственной обороны?
Ни фига. Столешников все понимал, но не в той ситуации, в которой сейчас находилась команда…
– Братуха в прошлом году купил же две однушки в центре. Стабильно, слышь, Масянь, стабильно сорокет в месяц. Плохо, что ли?
– На нулевом брал, или как?
Игроки основы, за ногу их… Тут Столешников и не смог удержаться:
– Здравствуйте, мужчины.
Рафаэль, Раф, как его называли в команде, если верить тем самым записям, хотя бы оглянулся. И даже вроде удивился, кивнул, точно узнав. Господин капитан, как ни в чем не бывало, продолжил прерванный Столешниковым разговор, продолжая игнорировать тренера.
– На нулевом, сам понимаешь, вторичку брать себе дороже. Не отобьешь же…
Столешников остановился и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, покачал головой. Ну, вот это дело, это вам не миловидные врачи со своими сестрами, можно и не разводить политес. Это футбол, мужики, и здесь быстрый гол может либо сразу решить исход матча в твою пользу, либо, наоборот, мобилизовать на борьбу противника. А может вообще оказаться автоголом.
– Эй, ребят, а здороваться не учили, не?
Настоящему мужчине, как известно, всегда есть что сказать. Даже молча, как сейчас Масяне, явно горевшему желанием брякнуть в ответ что-то очень невежливое. Столешников даже обрадовался. Ну, давай, капитан, вмажь-ка мне, пусть пока и словами, вижу же, накопил внутри, в ожидании нового коуча. Не смущайся, лучше этого голевого момента и не придумать.
Не вышло. Раф вдруг оказался чуть впереди и чуть раньше открыл рот:
– Ну… – запнулся, покосился на Масяню, – у нас как бы вечером же знакомство. Там бы и поздоровались.
Масяня сплюнул. Нехорошо, таким макаром перед дракой обычно плюют… и уж точно не в разговоре с тренером. Лучше раньше, чем позже. Ну, чего молчишь, Масяня?
– А вообще, так-то, мы вас знать и не обязаны.
Да, однозначно раньше лучше, чем позже…
Столешников хмыкнул. Не обязаны, значит?
– А я обязан вас знать? Как считаете?
Глядя на обоих стало ясно: вообще никак не считают. Абсолютно. Ну-ну, ребятки, вот вопрос: должен ли москвич Столешников, «золотой» мальчик премьерки, так и не ставший забронзовевшим мужиком, знать о вас хотя бы что-то? Действительно, он же только и умеет, что шампуни с чипсами рекламировать и пенальти не забивать. Что ж, давайте попробуем выяснить.
– Рафаэль Хамитжанов, защитник, двадцать четыре года, правша. Пятьдесят четыре процента отбора. Две желтых карточки. Последний матч просидел на лавке. Верно?
Раф кивнул, глядя куда-то на носки бутс, как пацан, пойманный на месте преступления с записью о вызове родителей, выдранной из дневника. Столешников, уже заведенный, с побелевшими от ярости крыльями носа, кивнул на капитана:
– Игорь Масиков, тридцать лет, полузащитник, правша, ломал голеностоп, в сезоне двадцать восемь ударов по воротам, двенадцать в створ… Целых четыре забитых мяча… молодец, Игорь. А, да… В разводе, есть дочь. Верно?
Раф сглотнул, дернув кадыком удивленно и немного испуганно. А чего ты думал, старик, Столешников сюда приехал на халяву бабла срубить и свалить? Врешь, так просто не отделаешься. Что-то хочешь сказать? Столешников чуть приподнял бровь.
– Ну-у… здрасьте.
– И тебе не хворать.
Не зря просидел над папкой с делами, запоминая каждого горе-игрока. Даже приятно на душе стало, глядя, как загорается в глазах обоих любителей сдавать внаем квартиры что-то очень ему, Столешникову, сейчас нужное… Ладно, грузить штрафную еще не время. Он кивнул.
Не стоило им думать, что бывшая звезда российской сборной Юрий Столешников не умеет с простыми пацанами общаться. Да-да, Масиков, играя в гляделки, не забывай о простых вещах:
Рос Столешников в рабочем московском районе.
Рос Столешников в девяностые в обычном московском «спальнике».
Рос Столешников не за золотыми прутьями юношеской школы а-ля «Барса», а на улице.
И никакие рейтинги, кубки, тусовки, игры в Англии, студентки МГИМО и прочие атрибуты жизни успешного форварда этого прошлого не сотрут.
Жаль, конечно, бегущей строки нет в глазах, но и так, видно: кое-что дошло.
В раздевалку господин капитан с господином защитником шли молча и как-то потерянно. И совершенно не обратили внимания на выскочившего из-под трибун совсем молодого патлатого парня с мячами, явно опоздавшего на тренировку.
«Зуев, – подсказала память, – его фамилия Зуев. Зовут… переоценил ты себя, Юра, не помнишь»
Зуев бежал легко и свободно, явно радуясь миру вокруг и возможности просто играть, занимаясь искренне любимым делом, ничего и никого вокруг не замечал. Пока не столкнулся взглядом с хмурым Столешниковым. И чуть было не растянулся на газоне, запутавшись в собственных ногах. Ну да, этот, к гадалке не ходи, узнал и сразу. Вон как глаза таращит, удивленно и радостно. Было бы чему радоваться…
Зуев робко улыбнулся, вовремя затормозив и сумев устоять на ногах:
– А-а-а… здрасьте…
Столешников вздохнул, кивнул, выдохнул:
– Здрасьте…
Разговора не случилось. Лариса, возникнув из того же подтрибунного пространства, показала на часы. Столешников, прощаясь, махнул Зуеву, мол, тренируйся, и пошел к президентше… к президенту.

На гостевой трибуне, к которой они направлялись, толпились люди, вроде бы даже пару раз мелькнула фотовспышка. Понятно, пресс-конференция и все такое. Столешников против ничего не имел, тем более первая пресс-конференция в Новороссийске. Тут наверняка только местные журналисты и им точно до фонаря случившееся год назад. Это в столице все никак не успокоятся. И какая разница, что товарищеский матч и что ничего он не решал… Когда сборная черт пойми на каком месте рейтинга ФИФА, любая промашка – фатальная. Вот и не успокоятся никак. И потом, добивать упавшего у нас умеют. И делают это вполне профессионально.
Не любил, в общем, Столешников представителей СМИ. Совсем. Но ничего, здесь и сейчас вряд ли кто-то из них выведет его из себя, потерпит.
Лариса с разговорами не лезла, просто молча шла рядом. Не подстраивалась под шаг, длинные ноги вполне себе позволяли. Ему это нравилось, хотелось надеяться на уважение и понимание его ситуации.
Гостевая трибуна приближалась, получилось рассмотреть людей. Высокий представительный мужчина, лет за пятьдесят, в глаза бросался сразу. Хорошим костюмом, стрижкой, выражением лица и поведением. Остальные суетились вокруг него, ловили каждое слово, как флюгеры, разворачивались на каждый жест. Даже отсюда, подходя, становилось понятно – важнейший перец, круче нет.
Столешников на ходу кивнул на него, обращаясь к Ларисе:
– Вон тот… король пляжа в модном галстуке – мэр, как понимаю?
Лариса кивнула:
– Владимир Анатолич.
…
– Сильно себя любит?
Лариса чуть помедлила, то ли выбирая слова, то ли еще почему-то:
– Как и все. Мы с тобой другие, что ли?
Что ж… ладно. Мало ли, вдруг и впрямь, помогает клубу, как может. Чувствовалось, задел он вопросами своего президента… Хорошо, переключимся, о деле пора. О форвардах.
– Как у нас с Чешичем и Кесковым? – Столешников прищурился, вспоминая короткую медицинскую выдержку по результатам последних осмотров. – В каком состоянии?
Лариса приостановилась:
– Мы их продали.
– В смысле?!
Продали? Лучших игроков? Зачем?! Да что тут…
– Финансовые трудности.
И все, не больше и не меньше. Столешников поймал себя на мысли, что такая манера общения с работодателем хороша ровно на время, когда все прекрасно. А вот когда так…
– А… – черт, как ей объяснять спокойно?! – Почему вы раньше мне не сказали?
Лариса не дрогнула под напором его ярости, невозмутимо спросила:
– Что-то бы изменилось?
Столешников остановился, как игрок, забежавший в офсайд, зло и резко. Раздражение взорвалось внутри, наконец получив полную свободу и не давая себя поймать. Но он старался… Правда, он очень старался.
– Лара!
Все же остановилась. Слушает.
– Вы нормальный человек?!
Он видел, что ударил по больному. Дрогнул лед, дернулась щека, скулы разом стали резче. Лариса нахмурилась, застыла, вбив каблуки в беговую дорожку.
Столешников мелко задышал, заводясь с пол-оборота:
– Продаете ведущих игроков, не ставите меня в известность и мило так сообщаете об этом на ходу?!
Лариса, прикусив губу, уже открыла рот, собираясь ответить.
– Вот он!
Ну, конечно, и голос у него такой же, как внешность, сильный, уверенный… харизматичный. Руководитель, что тут скажешь.
Столешников повернулся к трибуне, откуда на него с Ларисой смотрели почти два десятка глаз и сколько-то там объективов.
Владимир Анатольевич, которому бы вместо должности «мэр», куда как больше подошло бы звание «генерал-губернатор», величественно, радушно и очень фотогенично сделал жест рукой, указывая на Столешникова.
– Вот он, друзья! Юрий Столешников!
Не хватало только громких аплодисментов.
– Ничего, что я вас так торжественно?
Мэр улыбнулся. Не улыбка, а реклама прямо, то ли стоматологическая, то ли предвыборная. До того выверенная и грамотная, миллиметр в сторону и уже не то, а так – с любых ракурсов фотографируй.
Вот как сейчас.
Щелк-щелк-щелк, невысокая сухонькая женщина непонятного возраста успела сделать сразу несколько снимков, пока Столешников и Лариса подходили ближе. Лариса поморщилась, стараясь уйти из кадра.
Мэр руку жал как соревновался, жестко, сильно. Столешников отвечать не стал, зачем?
– Ужасно рад, – мэр улыбнулся еще раз, повернулся, на миг застыв в другом ракурсе. – Как добрались?
Надо улыбнуться в ответ, открыто и как можно доверительнее. Играть – так играть.
– Спасибо, ничего.
Щелк-щелк…
– Маша, спасибо, – Лариса сделала останавливающий жест женщине с ее солидной зеркалкой. – Все, уйди отсюда.
Расстроилась та или нет – непонятно. Но новую жертву для снимков нашла быстро, затерявшись в толпе, окружавшей Владимира Анатольевича.
– Ну, думаю, поболтаем потом, так? – Мэр спрятал улыбку за деловой маской. – А теперь, пойдемте, на вопросы ответим. Неудобно, люди ждут, кто-то с Краснодара приехал.
Лариса незаметно и очень как-то по-свойски взялась за рукав его пиджака. Столешников старательно смотрел в другую сторону. Вот оно как, значит…
– Пап, дай нам минуту, пожалуйста. Договорить.
Мэр тяжело взглянул на Столешникова, но кивнул, отходя:
– Только быстрее, я потом сразу уезжаю.
И вернув на лицо выражение искренней доброжелательности, пошел к окружению.
Лариса повернулась к своему новому главному тренеру, вздохнула. Ну… послушаем…
– Давайте так, Юрий… – поджала губы и сразу продолжила: – вон там сидят журналисты. Выйти к ним в любом случае придется. Не нравится команда, можете сказать: я передумал, меня не проинформировали, уезжаю… У меня к вам претензий никаких.
Да ну?! Ох, как ему бы сейчас хотелось…
– Разумеется… Иногда сдерживать злость очень сложно. Вот как сейчас. Именно так и сделаю.
Лариса кивнула. Но…
– Решать вам. Только… – ну, давай, госпожа президент, не томи. – Сколько вы там без работы просидели? Вот и дальше сидеть будете. Потому что другую дуру, которая доверит вот это всё человеку с такой репутацией, вы вряд ли найдете.
Вот так, значит…
Столешников нахмурился, даже, наверное, покраснел, черт знает. Лицу точно жарко, аж горит все. Пожалела… или нет? Он оглянулся, оглядел газон. Его, Юрия Столешникова, газон редкого второго шанса.
«Шанс… он не получка, не аванс…»
Обернулся к Ларе, наблюдавшей за ним без каких-либо эмоций. А она молодец… еще какая молодец. И, что в итоге?
Игрушкой-то тут вроде как и не пахнет, получается? А папа… хорошо, что он такой есть. Может, проблем меньше, чем у других тренеров-неудачников. Так что…
Столешников кивнул на совсем уже истомившихся журналистов, пропуская ее первой. Так правильно.
Стулья на пресс-конференции оказались легкими и пластиковыми. Страх как Столешников их не любил. Так и напрягал ноги, чтобы ничего под ним вдруг не треснуло. Хорош будет новый главный тренер на своей первой пресс-конференции, если левая задняя ножка вдруг сломается.
Лариса сидела рядом, всем своим видом уверяя присутствующих в грядущих успехах команды.
– Добрый день. «Кубанские вести». Юрий, скажите, вы удивлены приглашением в наш город?
Какой оригинальный и интересный вопрос. Пошутим в ответ, это понравится:
– Я? Я удивлен, что у вас президент – женщина. Лара, без обид.
А она, скорее всего, все ждет, когда Столешников скажет: «Аривидерчи, неудачники, я улетаю ближайшей почтовой совой». Неудобно как-то.
Ну, с этим потом разберемся, лишний раз перед ней можно и извиниться. В конце концов, она – президент, ей за клуб переживать по должности положено, да и… и женщина, что еще важнее. Не обломитесь, Юрий Валерич, ничего страшного. Так, кто там у нас еще?
– «СТВ-спорт», здравствуйте. Скажите, есть ли у вас какая-то конкретная разработанная стратегия, которой вы намерены придерживаться в «Метеоре»?
А, батюшки, какие верные слова подобраны… Стратегия, туда-сюда, аналитик, наверное… диванный.
– Стратегия есть: выходим на поле и побеждаем. Затем повторение.
Чего-то другого ждали? Доски для брифингов с цветными маркерами и магнитными фишками? Ничего, дамы и господа, сегодня и так сойдет. Да и вообще, будем честными: вся пресс-конференция для хозяйки команды. Пусть поймет, что он решил всерьез взяться за дело.
Владимир Анатольевич вел себя очень взвешенно. Он скромно сидел рядом, ничем не намекая на то, что он и есть настоящий собственник всех футбольных активов. Но хороший отец понимает, когда ребенку надо помочь, даже если ребенок уже взрослый, и вмешался в диалог:
– Дамы и господа, дамы и господа, уважаемые гости города, клуба, просто наши друзья… – сказал настойчиво, привлекая к себе внимание. – Давайте я на правах градоначальника тоже пару слов… Для нас большая честь, что такой известный, заслуженный футболист, как Юрий Столешников, принял приглашение нашей команды «Метеор». Мы, от городских властей, обещаем оказывать полную поддержку команде и ее новому главному тренеру. Я же, со своей стороны убежден, что такой профессионал в короткие сроки заставит наш футбол стать предметом гордости в нашем городе и крае.
Вокруг раздались совсем не жидкие аплодисменты. Хотя, конечно, все верно, гордость должна быть, и не только за страну.
Лариса благодарно кивнула ему, уходя. Сережа, как выяснилось, оставался в полном его распоряжении. Столешников, которому неожиданно сильно захотелось спать, и не спорил. Но просто так уходить не хотелось.
Он неторопливо спустился вниз, к полю, встал на старенькой, но еще вполне пригодной беговой дорожке. И молча, долго рассматривал не такой уж большой стадион, с не такими уж высокими трибунами. Чужой монастырь, чужой устав… Все ерунда, справится. Война – ерунда. Главное – маневры.
А газон-то так себе. Огород…

Глава четвертая:
Суровый бой ведет…

– Стола – пес! Стола – пес! Стола – пес! 
Стола – таблетка бисептола… 
– Стола – пес! Стола – пес! Стола – пес! 
Стола – дырка от прокола… 

Результат на табло простой и очень красноречивый.

«„Метеор“ – „Тамбов“ 0:2».

Точка. Абзац.
– Стола – пес!
Столешников смотрел на поле. Что смотреть на крикунов, чего он там не видел?
Человек тридцать – сорок, майки клубные давно сорвали, голые по пояс. На поле пока не рвутся, ничем не кидают. Полиция стоит рядом, скучно зевает, косится на орущих хулзов, готовится реагировать. Те пока повода давать не хотят. Ну, вопят чего-то… и что?
Официально-то Юрий Столешников не пес, пес какой-то там Стола, мата тоже нет, порядок в общественных местах не нарушается. О, пошел один, в бороде по пояс, хорошо хоть, глаза не заросли. Главный, не иначе… Примут его, нет? Нет, не приняли.
С болельщиками все понятно, вернемся к игре, Юрий Валерич… что у нас тут? Да… Ну как так-то, Раф?!
Раф, догнав мяч, пасует, передает его… прямо тамбовцам.
Витя, второй тренер, доставшийся в наследство, шмыгая боксерским носом, не сдерживается:
– Раф! Давай, родной, работай, работай!!! Домой к жене так будешь ползти… Твою дивизию…
Тамбовские проходят через защитников как нож сквозь масло. Ровно как их соотечественники-волки, чуя наживу и «кровь», не смущаются. Режут короткими передачами, аккуратно, чтобы не сорвать победу глупым штрафным или удалением, идут, идут дальше…
Столешников, шарахнув себя кулаком по бедру, хотел отвернуться. Не смог, дотерпел до конца.
Марокканец молодец, справился, отработал полностью, у штанги забрал мяч, тут же выбивая Зуеву и… Тот рванулся, обошел одного, второго, увидел подкатывающегося третьего и… испугался. Тамбовские вцепились в возвращенный мяч, пошли в атаку густо, раскидывая и отсекая черноморцев, дорвались до вратарской. Масяня метнулся в подкате, мяч прыгнул от него к набегающему Балкону, откуда-то выскочил тамбовец, ударил шведкой…
Столешников кашлянул, рассматривая в сетке третий мяч, забитый его «Метеору». Ну вот, хотя бы про пса Столу не орут, просто мат и гул со стороны домашней трибуны. А тамбовские, обнимаются, молодцы парни.
Он глянул на ВИП-ложу, столкнулся глазами с Ларисой. Она сидела молча, делая вид, что слушает приткнувшегося рядом Смолина. Тот, весь красный от усилий, старательно что-то доказывал. Столешников слишком хорошо представлял себе, что директор клуба мог доказывать его президенту.
«Я человек не суеверный, Лариса Владимировна, но в футболе обычно первую игру с новым тренером команда выигрывает».
На этот раз Столешников был с ним согласен.

В некоторых случаях холодная вода хорошо помогает. Например, просыпаться по утрам. Ну или для сохранения молодости кожи. Но вот смыть дерьмовое состояние души при помощи холодной воды не получилось еще ни у кого. Столешников смотрел на себя мокрого в зеркале, и ему становилось тошно. Какая уж тут холодная вода!
Он вышел из туалета, поискал полотенце, не увидел. Бумажных почему-то не оказалось. Прислушался…
В раздевалке команды громко орала музыка. Слышался смех и оживленный разговор. Парни явно не парились по поводу проигрыша. Ни одного четкого командного действия, никакого желания лечь намертво, лишь бы не пропустить противника. Красавцы, чего уж. Столешников толкнул прикрытую дверь.
А они, видно, не особо ждали тренера. Сам виноват, ушел под трибуны едва дождавшись свистка, стыдно стало. Перед самим собой, не перед ними – перед ними пока не за что.
Раздевалка смолкала потихоньку – один притих, второй. Марокканец («Брагин – его фамилия», – вспомнил Столешников) наконец сообразил выключить музыку. Уже лучше…
Ну, кто что скажет? Столешников молчал, разглядывая своих подопечных. Кто-то был еще в форме, кто-то уже успел избавиться от бело-голубого обмундирования, и оно мокрой кучей валялось на скамье. Кто-то, как Зуев, отворачивался, прятал глаза. Кто-то, как Масяня, смотрел с вызовом, взглядом озлобленного подзаборного пса. Хотя, о чем он? Пес тут один, Стола звать. Он постоял неподвижно еще несколько секунд, развернулся и вышел.
И никто даже ничего вслед не сказал, молчали, пока Столешников не скрылся из виду.

Тяжело идти на люди после проигрыша. Изнутри тянет, с натугой так, завыть хочется. Стола – пес… Кто как себя ведет, некоторые даже мебель ломают в раздевалках, кто-то концерты перед камерами закатывает, да… Столешников обычно молчал, погружаясь в тяжелую тягучую злость. Вот прямо как сейчас… Только сегодня сложнее. Раньше за себя только в ответе был, а тут?
– Юр, как настроение?
Столешников кивнул Ларисе, вышедшей слева, не очень желая отвечать. Но надо.
– Потрясающе.
Попробовал обогнать, наплевав на приличия, сейчас совершенно ненужные. Ну, хреново ему, вот прям хреново, дай ты ему побыть одному, а?
Не дала.
Догнала, начав говорить еще из-за спины, он услышал ее, только когда поравнялась. Хорошо, под руку участливо не взяла:
– …ничего страшного. В меня на первой же игре бутылкой пластиковой попали. Раздражало, что бабу поставили руководить. А сейчас ничего, привыкли. Первая игра не показатель. Итоги будем по сезону подводить… Как цыплят по осени считать.
Надо же, а? Сочувствует ведь, хотя должна сейчас громы с молниями во все стороны пускать, а его так вообще, в лепешку растереть. Интересно-о-о…
Лариса даже испугалась, когда Столешников развернулся на пятках, резко отпрянув в сторону. Перебил, скрипнув зубами:
– Лар, почему я главный тренер?!
Отвечай, отвечай, давай. Глаза в глаза, дикие, с мечущейся внутри злобой, Столешникова в ее, неожиданно растерявшиеся. Говори, не молчи!
– Ты…
Столешников замер.
– Ты… перспективный.
Соврала все-таки. Не поняла, что сейчас ему нужна правда. Вся правда. Хорошо, с первого раза не вышло. Он попробует еще раз, это нормально.
– Почему я, Юрий Столешников, главный тренер команды «Метеор»? Ну давай, не сложный же вопрос…
Ну же, не подведи, девочка! Если сейчас соврешь, делать мне в этом клубе нечего. Не сработаться нам тогда, госпожа президент.
Кровь отхлынула от лица Ларисы, губы превратились в одну тонкую бесцветную полосу. На секунду Столешникову показалось, что она не поймет его, соврет снова. Но вот лицо ее расслабилось, сразу став усталым и потерянным.
– Ты… списанный. От тебя ничего не ждут. Тебе тоже деваться некуда. Такие, как ты, чудеса и творят. Понял?!
Юра замер. Чудо? Она ждет от него чуда??? Он снова посмотрел ей в глаза. Что-то было в них такое… детское и очень беззащитное. Он понял: действительно ждет!
– А что мы называем чудом? Чудо – это если что? Если мы в Премьер-лигу выйдем? Если в ФНЛ останемся?
Лариса отступила, моргнула. Шагнула назад, снова оказавшись рядом:
– Чудо будет, если тут торговый центр не построят. Городу команда не нужна.
Мать твою, женщина! Ты чего, вся из себя такая благородная, что ли? Да ну на…
– Ясно… Выкрутилась, да? Хорошо. Пошел творить чудеса. Буду единорогов ловить и радугой срать!
Лариса понимающе кивнула. Пожала плечами и уже совершенно спокойно произнесла:
– Мы будем.
Чего?!!
– Ты о моей должности-то не забывай… Юра.
И ушла.
Злой и растерянный Столешников смотрел ей вслед. И когда смысл сказанного окончательно дошел до него, он вдруг почувствовал… Черт его знает, что он почувствовал. Просто уже давно от Юрия Валерьевича Столешникова никто и ничего не ждал. Особенно чуда.

Стадион из окна его номера практически не виден. Гостиница старая, невысокая, застройка типовая вокруг. Вид так себе. Только в том месте, где под совершенно черным, бархатным небом распластался стадион, все еще колышется размытое пятно света.
Ночью спящий Новороссийск, подсвеченный редкими тусклыми огнями, потерял свое южное очарование. Лишенный солнечного света и свежего, сдобренного морской солью воздуха, он казался Столешникову старым печальным провинциалом. Еще его безумно раздражала музыка и нестройный хор голосов, доносящихся из десятка кафешек и караоке, разбросанных по набережной. Быстрее бы одиннадцать, что ли, хотя бы выключат.
Вообще-то сейчас Юру раздражало все: гостиничный номер, в котором он жил уже неделю и, казалось, привык, разномастная мебель, хранившая в себе память жизнеутверждающих советских времен. Взять хотя бы это чертово кресло нарочито вальяжное, кожаное, которое сюда поставили явно для него. Дизайнеры, тоже мне…
Столешников усмехнулся, понимая, что ищет повод завестись. Погладил, как будто мебель могла обижаться, подлокотник, всю неделю очень даже уютно поддерживающий жильца, имевшего привычку лежать в кресле поперек. Ладно, прорвемся, сделаем все, как надо.
Валдис позвонил как стемнело, сопереживал, говорил, мол, сладится, справится и все такое. Столешников очень вежливо послал его в сторону не самых привлекательных мест и отключился.
Отец позвонил совсем недавно. Писать эсэмэски он не любил, старомодно жаловал только звонки и живой разговор. Поговорили ни о чем и немного об отцовском здоровье. Столешников порадовался, у врача папа был совсем недавно, все хорошо, хотя бы тут переживать не нужно. И так было ясно, отец звонил поддержать, и хоть о матче они не говорили, Юра понял, что старик огорчен, думает о неудаче сына. Ох, папа-папа, хорошо, хоть ты понимаешь…
Он устало опустился в то самое кресло, именно как нравилось – поперек, пошарил, не глядя рукой по журнальному столику, взял планшет. Тренировка «горожан» на бровке. Пеп Гвардиола, энергичный, собранный, словно дирижирующий оркестром, а не кучей взмыленных парней. Игроки передвигаются по полю в подчиненном только ему алгоритме. Не тренировка, а загляденье. Столешников открыл следующий файл. «Первая тренировка Моуринью в „Реале“. И опять на поле единый организм – тренер и его команда. Листаем дальше…Конте, Лев, Зидан, Венгер… наши, Слуцкий, Бердыев, Черчесов. Эх, Юра, где ты, а где они? „Реал“, например, или там „Барса“? „Барса“… у них с детства воспитывают, а мы… „Барса“…»
Он зло отшвырнул планшет в сторону. Тот еще какое-то время мерцал ровным голубым цветом экрана, потом заснул. И за окном, моргнув вдалеке прожекторами, заснул стадион. И он тоже… не «Маракана».

– Гладилин, ты куда жрешь-то столько, как не в себя?!
Звяк… гирька весов ползет по шкале неотвратимо. Звяк…Федор Андреич Гришко, следящий за игроками родного «Метеора», поправил очки. И фирменно-негодующе уставился на Гладилина. Ну да, запасной, и что? И что, молча говорили уставшие глаза спорт-врача.
– Андреич, ты сделай, а я потом как обычно…
Гладилин строит рожу, пальцами рисуя в воздухе замысловатый и очень понятный любому русскому человеку жест.
– Ты сделай, как надо, будь человеком, а магарыч с меня. Ты ж знаешь, Андреич.
Андреич-то знал, да-а-а. Ай-яй-яй, конечно, но…
Ручка заскрипела по журналу взвешивания, Гладилин довольно расплылся, сияя как начищенный пятак на солнце. Спасибо, дорогой Фед…

Довольная улыбка немедленно пропала, когда в открывшейся двери нарисовался бодрый Столешников. Витя, недовольно сопя широким боксерским носом, сурово смотрел из-за плеча тренера.
– Хорошо дела? – Столешников кивнул сразу загрустившему Гришко. – Так, Гладилин, ну-ка, назад, быстро-быстро.
– Да я уже это… переобулся.
Столешников глазами показал на весы. Запасной, краснея, забрался обратно. Встал, заметно нервничая.
– Так… семьдесят четыре? Хорошо. А сколько игровой вес? Журнал можно?
Андреич, вздохнув, протянул необходимое.
– Семьдесят один килограмм – необходимый игровой вес. А это что? Это четверка тут так написана, верно? А, да… врачебный неразборчивый подчерк, точно. Гладилин?
– Я это… арбуз вчера ел. Ну, правда.
– Ты его с кожурой ел, что ли?
– Нет…
Столешников возвращать журнал не торопился. Он внимательно читал записи. Витя пытался было незаметно ускользнуть, но Столешников его остановил:
– Витя!
Второй тренер превратился во внимание.
– Давай сюда остальных, посмотрим, где тут еще подчерк врачебный… Гладилин?
– А?
– Я думал, ты электричка. А ты вагон-ресторан, за ногу тебя… Стоп.
– Чего?!
Столешников наклонился к запасному, втянул воздух.
– Ты бухал вчера?
Гладилин замялся, посмотрел в сторону, как десятиклассник перед завучем. Столешников на глазах наливался чем-то нехорошим:
– Говорю, ты вчера пил?
– Да днюха вчера была…
Дверь скрипнула от напора вновь прибывших. Витя, выглядывая из-за плеча Зуева, удивленно смотрел на Гладилина. Столешников покрутил головой, поражаясь недогадливости своего запасного.
– И кто еще отмечал?
– Да никто. Сами с женой посидели вдвоем… Не перед игрой же, правильно?
Пришлось оглянуться, всматриваясь в полукруг игроков. Кто изучал носки обуви, кто рисунок панелей на стенах, кто все же смотрел на тренера. Масяня смотрел недобро, но это как раз привычно. Столешников повторил медленно, чтобы дошло:
– Кто… Еще?
И кто у нас тут смелый?! Бинго! Это же сам капитан команды Игорек Масиков!
– Юрий Валерич, ну вас так-то тоже в ресторане палили, было дело, правильно? С кем не бывает?
Столешников кивнул, соглашаясь. И улыбнулся, как удав Каа, увидев собравшихся бандерлогов.

– Быстрее, девочки! Быстрее, а то ваши целлюлитные фабрики не дают играть! А я все думаю, что это у меня команда так медленно движется?! Бежим, девочки, бежим!
На лице Рафа, замотанного в пищевую пленку от шеи и до самого… в общем, до самого, был один-единственный вопрос: как бабы могут это терпеть, чтобы похудеть? Как?!!
Команда сопела на поле, мотая круг за кругом, все сплошь в целлофане. Столешников спокойно шагал туда-сюда по бровке, глотая воду и иногда подстегивая команду. Обидно? Обидно… Только сами виноваты, парни.
– Юрий Валерич! – Серега Петровский, крепкий и высокий нападающий, бегущий где-то в середке, не выдержал.
Столешников, решив пробежаться, оказался рядом. Бежал, дыша ровно и свободно. Петровский, приноровившись к нему, решил продолжить:
– На фига?!
– А тебе нравится с гантелями бегать?!
Бедный Петровский, пыхтящий стареньким паровозом, еле выдохнул:
– Где гантели-то?!
Н-на! Удар прилетел сбоку, звонко хлестанул по его животу.
– Вот здесь! Продолжаем бежать!
Он остановился, провожая взглядом топчущееся стадо замученных игроков.
– На фига мне жиробасы? По полю летать должны! Пока форму не вернете, об основе забудьте!
Масяня, почти плетущийся в конце, не выдержал:
– А играть с кем будете? С Зуевым?
Ну, молодец, Масяня, не подвел.
– Товарищи! Масиков попросил еще два круга! Уважим нашего коллегу!
Футболисты, беззвучно матерясь, продолжали бежать. Кто-то ощутимо постанывал. Через полкруга Масяня снова не выдержал:
– А вы не в курсе, еще на тренировках в квадрат иногда ставят. Попрыгать там, на координацию, не слышали, босс? Мяч попинать…
Капитана быстро нагнал Варенников и голосом, сбитым от натуги, прохрипел:
– Пасть завали, Масянь… До вечера бегать будем!
Позади Столешникова кашлянули. Он обернулся, удивившись.
По бровке, с интересом рассматривая бегающую команду, медленно катился невысокий плотный мужичок в спортивном костюме. Удовлетворенно кивнул на поле, обращаясь к Столешникову:
– Красиво, блин…
Футболисты не остановились, но от чего-то заметно сбавили. Столешников, не понимая, уставился на зеваку:
– Уважаемый… Вы куда-то конкретно шли? Идите дальше.
Только тот вдруг совсем остановился. Присвистнул, разглядев пробегающего мимо Рафа:
– Это целлофан?
Столешников, закипая, хотел ответить. Не успел.
– Ты откуда это взял вообще? Бабских журналов начитался, что ли?
Обалдеть… Столешников шагнул к нему:
– Вы кто?
«Зевака» выудил из кармана чистый носовой платок и высморкался:
– Бергер. Детский тренер. Из отпуска вышел только что… – подошел ближе, тихо, так чтобы слышали только они вдвоем, продолжил. – Кожа дышать должна, Юра. Это ж какая нагрузка на сердце. Это же смертельный номер. Ты б еще на них противогазы натянул, чтоб с гарантией мотор тормознуть. Столица, блин…
И пошел себе дальше, недоверчиво мотая головой, периодически оборачиваясь. Столешников, глядя вслед, поднял свисток. Бабские или нет, но… Он еще подумал, глядя то на поле, то на спину Бергера. Но свистнул.
– Отдыхаем!
Масяня удержался и рухнул не первым.

Глава пятая:
Чем дальше в лес…

Он заметил ее у въезда на стадион. Похоже, врач-реабилитолог ждала именно его: она подняла руку и помахала. После того случая с ее сестрой… Дарьей, они, как ни странно, не встречались. Что тогда за повод?!
Столешников остановился, подхватил с пассажирского сиденья сумку, приоткрыл дверь. И даже вздрогнул: Варя уже стояла рядом и смотрела на него с явным неудовольствием. Юра на всякий случай оглянулся, отыскивая рядом ее сестру, мало ли что…
Говорить она начала даже раньше, чем он включил «сигналку», напористо и горячо:
– Вот скажите, что я должна с этим делать?!
Отличный поворот и хорошее начало дня. Столешников еще не успел оказаться на базе, а уже в чем-то виноват. Такое порой случалось, но редко.
– Здравствуйте, для начала.
Думал, поздоровается в ответ? Зря ждал. Вместо приветствия девушка сунула ему прямо под нос какой-то листок.
– И что это?
Варвара негодующе хмыкнула, всем своим видом демонстрируя возмущение от его, Столешникова, персоны. Дела-а-а, однако. Да что же там такое?!
– Описание характера травмы… – покосилась на него, следя за реакцией.
Ну травма, чего тут странного? Это футбол, тут без них никак. Сколько раз его ломали? Первая гематома с отеком на пол-икроножной… в тринадцать. До сих пор перед глазами так и стоит.
Столешников кивнул, приглашая читать дальше. Варя зачитала с душой и немалым драматическим талантом.
– «При беге на дорожке споткнулся об размотавшийся целофан, в результате чего ударил копчик», – она взяла паузу, явно для большего эффекта, – мне это Ларе показать, когда она спросит, почему Варенников на тренировку не вышел?
«Вот ябеда, – подумал Столешников, – прямо беда». И протянул руку, взяв листок:
– Дурак наш Варенников, целлофан с двумя «л» пишется.
– Вам смешно?
– Кому, мне? – удивился Столешников. – Нет. Грустно мне, Варвара… простите, не знаю, как ваше отчество. Грустно, что взрослый мужик не знает правил русского языка. А травма…
– Травма легкая, Юрий, ушиб. Как на собаке заживет. Дело не в этом!
Столешников вздохнул, изображая повышенный интерес, и приготовился слушать дальше. Деваться-то явно некуда. Зря… только раззадорил.
– Вы понимаете, что врачи у команды не зря есть? Вы врач?
Столешников покачал головой с преувеличенным сожалением.
– Так тем более, если не врач! – Варвара разошлась не на шутку. – Раз уж существует проблема лишнего веса, может, для начала, с меню разберетесь? Кормят, как на ферме!
Вот здрасьте, приплыли… С этого нельзя было начать?
– Я вам очень благодарен, честное слово, – Столешников кивнул, – но… чего вы на меня наезжаете все время?!
Варвара явно оторопела:
– Да кто на вас наезжает? Я просто выполняю свою работу.
Ну да, ну да, именно так.
– Слушайте, Варвара, я немного тороплюсь… – Столешников посмотрел на часы, на нее, вздохнул. – Да вы невзлюбили меня с первого взгляда. Нет, ну правда.
Так, уже опоздал, черт. Врач стояла молча, лишь смотрела расстроенно. Хорошо-хорошо, не бегать же от нее… Столешников кивнул на несколько старых, хотя и недавно выкрашенных, деревянных, стоявших лавок вдоль аллейки около стадиона:
– Может, сядем… – надо бы улыбнуться, хотя какие тут улыбки. – Поговорим, разрядим обстановку?
Варвара усмехнулась. А потом вздохнула.
– С удовольствием. Я вам заодно почитаю список травм за неделю. Такое ощущение, будто парни с фронта приходят, а не с тренировки… Убитые, подавленные…
Ну вот, все с начала по второму кругу.
– Они к вам жаловаться ходят?!
– Не жаловаться, Юра… – посмотрела как-то странно, как на инопланетянина. – С болью они ко мне ходят.
И ушла. Вот просто так, не договорив, взяла, развернулась и пошла себе. Черт… как-то некрасиво вышло. Будто он, Юра Столешников, не человек, а чудовище. Ладно… посмотрим.
А смотреть непременно начнем со столовой. Как говорится, по рекомендации врача.
Юра усмехнулся. Боевой у него, однако, врач-реабилитолог.

Повару Столешникова не представляли. Столешникова повару – тоже. Знал он о нем лишь несколько вещей:
Все зовут его Николаичем.
Работу свою любит и знает – никто ни разу не отравился.
Человек Николаич добрый, не суетливый. Юре такие нравились. С таким можно разговаривать прямо, без обиняков. Столешников поднял глаза на повара, переминающегося с ноги на ногу. Потом снова углубился в изучение меню.
Ох ты ж елки-палки!
– Это откуда здесь взялось? Колбасу – на хрен с пляжа!!!
Николаич, оглядев в который раз интерьер кабинета Столешникова, заметно взгрустнул.
– Совсем?
И посмотрел, с какой-то затаенной надеждой. Эх, чудак человек, все ты понимаешь, и в диетах разбираешься наверняка, просто хочешь «пацанам» приятно сделать. Ну да, все верно. Кто колбасу-то не любит, особенно если «Докторская», да с местного завода, да свежая, да… Да вот только от нее потом бегают «пацаны», а на боках у них так и приплясывает сотенка-другая лишних грамм. Вот и все, а так – никаких претензий к качеству и вкусу. Ладно, дело поправимое.
– Совсем… Окончательно и навсегда. На тренировках больше белка. Перед матчем чуть снижаем и добавляем углеводов. Пасту из твердых сортов. Или рыбу. Раствор углеводов – обязательно. Но в меру. Завтракаем: орехи, яичница, соки. Свежевыжатые. Просто салат где? Огурцы, помидоры – юг же!
Николаич почесал пятерней подбородок и ткнул пальцем в какую-то строчку скромных размеров на листе основного меню:
– Вот… Летний…
О, точно, миль пардон, не заметил. Идем ниже по списку:
– Дальше поехали. Почему у нас перед игрой меню не меняется? За сутки до игры никакой тяжелой пищи. Никакого мяса. Про свинину вообще забудьте. Это понятно?
Николаич загрустил окончательно. Нужно как-то подбодрить человека, а то мало ли, вдруг у него свинина – «коронное» блюдо – отбивная или даже чешское вепрево колено, и он им гордится?
Надо, Юра, надо уметь общаться с людьми, мотивировать… И повод же есть, сам вот только пробовал. Целых три раза подряд.
– Запеканка, кстати, шедевральная, спасибо, очень вкусная, правда. Вот ее побольше. Сделаешь? И углеводы-углеводы… Бананы в обязательном порядке. Песочное печенье можно, сухие пирожные, маффины, но никакого заварного крема.
Тук-тук-тук…
Вот кто там еще?
В кабинет осторожно заглянул Семен Смолин.
– Валерич, поговорим?! О, привет, Николаич, как сам?
Повар облегченно вздохнул, глядя, как Столешников жестом приглашает Смолина присесть.
– Ну, я пошел.
И быстро двинулся на выход, пока не остановили.
Столешников усмехнулся и, глядя на озабоченную тренерскими запросами спину, добавил:
– С тобой еще не закончили. Зайди потом!
Спина вздохнула и неожиданно забурчала:
– Все равно пока нового поставщика не найдем, свинина останется… Что-то серьезное тоже в меню надо. Пять часов парни же без пищи… Потом еще игра…
Что?
– А ну стой… – Столешников даже встал. – Какие пять часов? Извини, Семен.
Николаич обернулся, удивленно шевельнул бровями. Столешников повторил:
– Какие пять часов?
– Ну… – повар наконец-то снял шапочку, помял в руках. – Чтоб не наедаться перед игрой.
Ох, беда-а-а…
– Как они бегать будут голодными? – Столешников развел руками, глянул на него с досадой. – Последний прием пищи за три с половиной часа до игры, хорошо?
Николаич кивнул и ушел. Явно с желанием добраться до ближайшей аптеки и купить новому главному тренеру интересную приправу в щи. Ну, или там в сборную солянку. Да так, чтобы потом тот из туалета полдня командой руководил. Осторожнее будьте с поварами, Юрий Валерьевич, осторожнее.
Столешников повернулся к Смолину. Давай, директор, выкладывай что за душой-то?
– Слушай, ко мне ребята подходили… В общем, ситуация не очень правильная рисуется.
И к этому подходили. Прямо не административный и медперсонал, а сплошь психотерапевты с частной практикой.
– Какие ребята?
– Ну, ребята… игроки… не важно… Жалуются они. Не хорошо это как-то. Вроде только начали…
Вот, заходил кругом да около. Столешников нарисовал на расписании тренировок черточку. Первую черточку. Юра всегда начинал рисовать на полях, когда нервничал. Утренний дзен, начавшийся с хороших мыслей, улетучивался. Если к обеду поля будут изрисованы на одну четверть, то вечером надо будет уйти пораньше. А иначе можно с кем-то сильно поссориться…
Вообще по специальности ему положено чиркать схемы атаки и защиты. Это верно. Только Столешникову нравилось именно вот так. Ладно, разговор, вот что важно.
– На что они жалуются?
Смолин, пряча глаза, поерзал по стулу.
– Да, ничего страшного, но знаешь, как это бывает, тут, там по чуть-чуть, а потом…
Разговор получался какой-то… скользкий. Как и сам директор.
– Что ты юлишь, говори как есть.
Смолин прищурил глаза, решился наконец. Да давай, валяй, Семен, чего мнешься?
– Ну, говорят, оскорбляешь их… Жестишь на тренировках. Выходной отменил… Премии за ничьи не платишь… Одно, другое… Просто… Скандала не хочется, понимаешь?
Ах ты, господи, скандала ему не хочется… Или что другое дергаться заставляет? Столешников пристально посмотрел на директора.
– А ты тоже за премии переживаешь?
Семен кашлянул, пошевелил пальцами сцепленных ладоней. Еще раз кашлянул.
– Не, не, за премии тебе спасибо…
Он вдруг незаметно придвинулся ближе. И произнес доверительно, прямо как старому испытанному другу, с которым и огонь, и воду, и пуд соли вместе:
– Валерич, слушай… ты тренер молодой, эмоции там у тебя, все понимаю… Но… Ты ж задачу-то понимаешь?
Ага… Вот оно и полезло наружу. И вовсе даже не здравый смысл вперемешку с общечеловеческими ценностями. А скрытое, до поры до времени, дерьмо.
– Какую задачу?
Верно, Юра, давай поблефуем, хотя покер и не любим. Полезно порой.
– А тебе твой агент не объяснил?
Вон оно чего, оказывается. А собака, однако, тут порылась не одна. Рыли, видно, вдвоем, этот вот, да еще и Валдис… Валдис.
Неприятно. Но надо дожимать ситуацию.
Столешников выдержал паузу, не спуская с директора выжидающего взгляда.
Ну, вот и задергался Семен, заволновался, порозовел. Какой, однако, он легкий на это дело, чуть что не так, сразу в краску.
Смолин сглотнул, дернув наверняка сухим горлом, оглянулся, хотя никого в кабинете больше не было.
– Есть у нас, в общем… Определенный контингент игроков, которых трогать не надо. Ну играют и играют… Потихоньку форму набирают. А через годик скидываем… Понимаешь?
Чего тут непонятного? Юрий Валерьевич Столешников в футболе двадцать один год как, все он понимает.
– Инкубаторские, что ли? Это которые на продажу идут?
Попал! На лице Семена отразилась целая гамма чувств. Артист…
– Ну зачем так… Хорошие ребята. Там списочек небольшой. В этом сезоне только четверо. Не, я в тренерскую работу не лезу! И правильно ты их… Зажрались… Но… Может, как-то… Не так резко… А?!
Подыграем что ли, Юр? А подыграем, почему нет? Добавим интереса…
– А как надо?
Купился Смолин на его приманку!
– Ну… Дипломатичней, что ли… С тем так… С этим – этак…
Да, дела-а-а…
– Ага… А с кем как?
Проколется?!
– Ну, тут ты сам! Это я не знаю.
Жаль, что типа не знаешь. Но это ладно, это мы как-нибудь сами узнаем, кто и с кем.
Столешников кивнул.
– Ну хорошо. Буду подход искать.
Директор вздохнул облегченно, сразу заулыбался. Ладно, посмотрим, как потом заулыбаешься.

В раздевалке команда лениво готовилась к тренировке.
– Вот мне интересно, – Раф прошел мимо Зуева, сосредоточенно вязавшего сложные узлы на бутсах, – что у нас сегодня на повестке дня? После забега с целлофаном. Грязевые ванны? Антицеллюлитный массаж?
Никто не ответил. Масяня, закончив переодеваться, сплюнул и потянулся за бутылкой с водой.
– Что думаешь, Вить, – не унимался Раф, хлопнув по плечу второго тренера. – Есть идеи?
У Вити, судя по всему, идей не было. В ответ он только пожал плечами.
Балкон, напыхтевшийся вчера в целлофане и завидующий выбывшему Варенникову, заворчал:
– Не буди лихо, пока тихо, Раф… И, мать твою…
Столешников, бодрый и свежий, довольно шагал к команде.
– Ничего хорошего, видимо, – Балкон с тоской оглянулся на Витю. Тот хотел было ответить чем-то ободряющим, но взглянув на деятельного тренера, передумал.
Столешников хлопнул в ладоши, привлекая общее внимание.
– Скучаем, мужчины?
«Скучающие мужчины» смотрели на сияющего Столешникова с заметной опаской. А ему, судя по всему, эта ситуация явно доставляла удовольствие.
Еще раз обозрев всю команду, он кивнул Вите:
– Вить, начинай загружать наших героев в автобус. Давайте, пацаны, грузимся, грузимся, в очереди не стоим, все оплачено.
Раф, выходя из раздевалки последним, мысленно попрощался с ней навсегда.

Глава шестая:
Вам не повезло, я не такой, как все…

Мы пришли сегодня в порт. 
Мы стоим, разинув рот… 

Автобус ехал в порт. Футболисты с недоумением разглядывали в окнах приближающиеся старое здание судоремонтного завода, Цемесскую бухту, изрезанную сухогрузными и наливными причалами, серыми параллелями, врезающимися в прибрежную толщу воды.

Эта территория зовется акватория, 
Зовется акватория, ребята… 

Бухта, кстати, красивая. Столешников сам частенько оказывался неподалеку просто полюбоваться ею. Зеленью невысоких горушек с обеих сторон, лазурно-прозрачной водой, мягко светящим солнцем, скачущим по гладким камням-голышам дна, длинной красивой набережной, утопающей в кустах и деревьях. Красиво, что сказать, но даже ему все вокруг казалось знакомым.
– Выгружаемся, мальчики, – Столешников ходил по пирсу, пиная мусор, – не стесняемся, вперед-вперед.
Игроки сгрудились в кучу, оглядываясь и не понимая: зачем?

Мы пришли сегодня в порт. 
Мы стоим, разинув рот… 

Столешников, собранный, злой как черт, остановился рядом. Кивнул на огромные резиновые бобины портовых кранцев, лежащих поодаль.
– Значит так… раз не нравится играть в мяч, я вам другую игру нашел… Все видят?
И для наглядности пнул одного великана тяжелого машиностроения ногой. Возможно, что и легкого, вот только в глазах Рафа с Петровским читалось одно и то же простое русское выражение…

…Кто в порту ни разу не был, 
Кранов не видал до неба, 
Для того история про порт и акваторию 
Будет безусловно интересна… 

Столешников, дождавшись, пока все осознают, что они видят перед собой, продолжил:
– Тренировочное задание на сегодня: берем вон ту, ту и… наверное, эту мандулу… и катим ее вот до тех контейнеров, затем обратно. И так повторяем, пока не скажу «Хватит».
– И… что мы таким способом тренируем? – Масяня смотрел волком.
– Дух и выносливость. А также приобретаем необходимые навыки для жизни после того, как вас вышибут из клуба.
Толпа загудела, зашевелилась, даже как-то сплотилась. Движимые общим негодованием, безбожно матерясь, они сейчас походили на команду даже больше, чем недавно на поле… Столешникову определенно нравилась собственная идея.
Петровский, все еще не веря своим глазам, кивнул на кранец:
– Вы серьезно?
Смотри-ка, еще не верят. Нет, он сюда сам приперся и их приволок только чтобы матюги послушать и попугать, что ли? Хорошо, попробуем еще раз, мягко, чтобы не травмировать тонкую душевную организацию таких трепетных созданий, как профессиональные игроки в футбол.
– Более чем. Договоренность с администрацией порта имеется, они настроены патриотично, против тренировки родной команды не возражают… Чего ждем, мужчины? Вперед, вперед!
Первым обреченно к кранцам поплелся Зуев. Никак решил катить?
– Куда ты поперся, овца?
Стабильность – признак мастерства. Игорь Масиков, злобно шипя, заставил неуверенного и молодого Зуева остановиться. Авторитет, как никак. На поле бы вот так себя вел.
Столешников молча ждал, когда прорвет всех и каждого. Когда, наконец, хоть кто-то вспомнит о главном. Ну?!
– Я лично не потащу!
О! Прямо Матросов перед амбразурой. Только случай не тот, да и ты, дружок, ни хрена не герой войны. Ты просто Петровский со своими жалобами директору Смолину. Ну, заканчивай спич!
– Штрафуйте, проблем нет!
Молодец, Петровский, не подвел. Жахнул, как Джерард по воротам в две тысячи десятом. Только Джерарду не засчитали гол из-за судейской ошибки и отсутствия видеоповторов, а у тебя случай другой. Точно тебе говорю.
Штрафовать? Это ты, родной, чересчур умным себя считаешь, как полстраны, что-то там слышавшей о КЗОТе, да… Только вот у нас Трудовой кодекс. И индивидуальные трудовые договоры. Хорошо… вопрос услышан, ответ за знатоками.
В любом споре вести себя можно по-разному. Наезжать, запугивая оппонента страшными рожами и дрожащими ноздрями. Выводить из себя едкой иронией, пробирающей почище прямых оскорблений. Истерить, разрывая на себе рубаху. Способы разные есть, каждому свое. Только вот, когда напротив тебя толпа озлобленных и, если по чесноку, затюканных тобой футболистов, вести себя стоит иначе. Спокойно. Ровно. И аргументированно.
Шепот страха – громче крика радости. Не орем. Помним: точные формулировки – оружие.
Столешников дождался, пока все успокоятся и перестанут галдеть, как стая чаек над дохлой рыбой.
– Нет, друг дорогой. Тут штрафом не отделаешься. Тут уже саботаж решения тренера. Вы договор подписывали? Пункт три-один-три: работник обязан участвовать в учебно-тренировочных и иных мероприятиях по указанию лица назначенного работодателем главным тренером… Ключевые слова, товарищ игрок, тут: «иных мероприятиях» и «обязан».
На пирсе воцарилась мертвая тишина. Столешникову казалось, было слышно, как крутятся винтики в голове у каждого. Молодцы, продолжаем:
– В случае несоблюдения указанных требований, контракт подлежит расторжению с последующей выплатой компенсации клубу в размере трех средних окладов работника… Все вспомнили пункт?! Тут я решаю – как вам тренироваться. Не нравится… Вылетите из клуба по уши в долгах и с волчьим билетом.
Ситуация менялась пропорционально средней скорости мыслительного процесса игрока футбольной команды. И так же пропорционально нарастала агрессия. И в какой-то момент Столешников посмотрел в лица двадцати доведенных до бешенства молодых мужиков, которым разом стало наплевать на Трудовой кодекс. Семеро одного, как известно, не бьют, но двадцать, как известно, не семеро. Им плевать на твое желание добиться вместе с ними чего-то стоящего, им давно наплевать на проигранные матчи, на место ФНЛ, на твои и свои чертовы амбиции. Они свои похоронили уже давно, а сейчас хоронят и твои тоже.
Масяня, плечом свернув с дороги Додина, шагнул к нему первым. Ну давай, Юра…

– Почему сразу не сказал?! – Лариса ударила по рулю. – Семен?!
Смолин не ответил, напуганный резким торможением.
Машина летела от самого пустого стадиона и до порта. Наплевав на гудки, сигналы светофора и совершенно оторопевших гайцов, пивших кофе на обочине и до этого момента откровенно скучавших. Пыль стояла столбом. Пару раз пришлось уходить на обочину, объезжая сельский школьный автобус и его длинных серебристых родственников, битком набитых туристами, которые ехали то ли в Анапу, то ли в Абрау-Дюрсо. На скорости Лариса не разобрала надпись на боковом стекле.
Меньше всего сейчас Лару волновали конечные остановки всех этих, без сомнения, милых и нужных краю людей, приезжавших позагорать пару недель за год. А вот геолокация Столешникова и команды, алой тревожной кнопкой горевшая в ее голове в районе порта, волновала очень сильно.
И…
Увидев творящееся на пирсе, Семен преувеличенно охнул и, испугавшись, что услышат, спрятался за спиной у Лары.
– Ларис, ну надо что-то делать… Он там совсем… Нельзя так с людьми!
Увидев их, Масиков махнул в сторону тренера и покрутил пальцем у виска. Судя по всему, капитан тоже думал, что с людьми нельзя так.
А «люди», кто нормальный, кто багровый, катили кранцы. Один туда, один сюда. Тяжеленные резиновые бобины ухали, переворачиваясь. Солнце жарило хуже некуда. А команда работала.
Столешников, прохаживающийся с секундомером и следя за какими-то сумасшедшими и лично придуманными нормативами, выглядел отчасти довольным. Отчасти. Ларису с Семеном увидел, посмотрев, кому была адресована пантомима его капитана, помахал, прошел чуть ближе, стараясь перекричать шумное усталое уханье и тяжелый, почти самолетный гул катящихся страшилищ.
– Что-то сказать хотели, Лариса Владимировна?
Лариса внимательно посмотрела на своего тренера, на игроков, похожих на трудяг-муравьев, катящих груз по только им известному назначению и маршруту. Она еще раз взглянула на Юру и усмехнулась.
Поправила расстегнувшийся в спешке пиджак, достала совсем забытые очки и кивнула в ответ:
– Продолжайте.
И пошла назад к машине.
Команда безнадежно вздохнула, услышав слова своего президента. Столешников похлопал ближайшего по плечу, мол, работай-работай, дружок! Смолин развел руками в ответ на вытянувшееся лицо Масяни и побежал следом, суетясь за спиной Ларисы и безуспешно пытаясь привлечь внимание:
– В смысле, продолжайте? Как продолжайте? А люди?!
Столешников улыбнулся, понимающе посмотрел на хмурого Масикова и подмигнул:
– Ну что встали, девочки? Работаем! Кранцы сами не покатятся. Дружнее поднажали и вперед!

Из автобуса, наконец-то прикатившего на стадион, вываливались как могли. Кто-то сразу потопал в раздевалку, кто-то сел тут же, на беговой, тяжело дышал, добитый накатившей волной усталости, кто-то просто стоял, глядя куда-то вперед, в никуда. Распаренная измочаленная кучка мужчин, у которых не осталось сил даже на злость.
Брагин, остановившись у бровки, смотрел на детскую тренировку. Пацаны с мячом не носились, тянулись, кто-то кувыркался, кто-то отрабатывал приставной, парочка, явно следуя установкам, старательно бегала спиной назад. Мячи лежали отдельно, не особо новые, но с совершенно чистыми боками. Сегодня к ним не прикасались.
Марокканец, улыбаясь, все пялился на мальчишек. Столешников, поравнявшись с ним, окликнул:
– Чего встал? В детскую лигу уже не возьмут.
Вратарь, обернувшись к нему, обиженно моргнул темными глазами. Кивнул на одного, тщательно работавшего над растяжкой:
– Пацан у меня там… Яр!
Мальчишка прервался, кивнул отцу. Тот показал на часы, ткнул на подтрибунное.
– После тренировки там жду.
Ярослав, сосредоточенный, махнул головой, не глядя. Работал пацан, работал над собой, пыхтя от натуги и явно хотел стать Роналду. Ну, или Месси. И вряд ли думал про отца…
А это, Юра, тоже твой косяк, что мальчишка без перчаток на тренировке. Гордился бы отцовскими «сейвами», сам захотел бы в рамку встать. Данные есть. Черт, некрасиво как вышло с Марроканцем. Хоть извиняйся…
Только поздно, ушел вратарь.
Ладно… Тоже пора уходить.
За спиной вдруг загалдели, не очень громко, но заметно. Мальчишки увидели «звезду».
Столешников развернулся, улыбнувшись знаменитой своей улыбкой. Неброской, не американской во все зубы, а той самой… В общем, все как надо. Пацанва, подтянувшись к мячам, стояла кучкой, смотрела во все глаза. А то, сам Столешников, кумир и все такое.
Мяч совсем рядом, удержаться тяжело. Юра подкидывает его и красивым ударом навешивает Ярославу. Тот по началу увернулся, растерянно глядя на товарищей, но все-таки не выдержал, побежал за мячом. «Вернул» Столешникову тоже красиво.
– Неплохо!
Юра показал пацану большой палец.
Мальчуган пожал плечами и робко улыбнулся. Дети такие дети, что с них взять.
– У вас что, обормоты, с ушами проблемы? – раздалось откуда-то со стороны. – Не трогать мяч!
Это кто у нас тут такой строгий? Столешников прищурился, отыскивая незамеченного раньше Бергера. Нашел у трибуны на стульчике – в телефоне ковыряется. Нормально…
– А там что, в телефоне интереснее?
Бергер насмешливый тон проигнорировал и головы от телефона не оторвал:
– Они наказаны. Сегодня без мяча тренируются.
Действительно, хороший же метод.
Наказаны? Футболисты, желающие играть? Не, не пойдет, с ним точно так не пойдет. Где тут мяч?
Столешников подхватил мяч и повернулся к полю.
– Здорова, ребят. Давайте побегаем немного. А то у вас тут мяч трогать нельзя, как вы в футбол-то играть собрались?
Юра слышал, как за спиной скрипнул стул Бергера, но не обернулся. Ребята вопрошающе смотрели мимо него на своего тренера. Ждали разрешения. Но за спиной не раздалось ни звука. Да наплевать!
Столешникова понесло, закрутило собственным раздражением, выплескивающимся наружу. Ему сейчас нужен был конфликт, и он старательно к нему шел.
Эй, пацан, курносый, лови пас. Ну?!
Мальчишка даже не сдвинулся с места, лишь дернулся, когда мяч, прокатившись у самой ноги, ударился в щиток. Так и остался стоять, растерянно, то ли опустив, то ли до конца не подняв руки.
– Чего встали-то? Играем! Я разрешаю…
Столешников озадаченно делает еще один пас. Но и второй мальчишка остается неподвижен.
Третий мяч. Лови, Яр!
Результат остался прежним. Дети стояли, напряженно косились сразу на двух тренеров, где один свой, а второй – настоящая звезда. Блин…
Победил «свой». Негромко, жестко:
– Забрали мяч…
Первым шагнул тот, светлый. Яр потянулся за ним, остальные сделали по шагу…
– Забрали, сказал! Бегом!
Столешников прижал последний мяч к газону, понимая, что сейчас…
На него налетела стая. Молодая, невысокая, легкая стая, отправленная на охоту вожаком. Столешников попробовал прижать мяч сильнее, вывести в поле, отбежать…
Как упал, сам не понял.
– Ладно-ладно, все-все, победили. Молодцы. Повезло, ребят! Хороший тренер у вас!
Во дают…
«Хороший» тренер вышел на газон.
– Построились!
Долго ждать пришлось? Нет. Столешников, сидя на газоне, только качал головой. Вот так команды тренера выполняются, только так. Он сам таким же был, в рот тренеру смотрел, слова против не говорил.
Дерьмо…
Бергер подошел к нему и, заслонив Столешникова от взгляда детей широкой спиной, хлестким, только им двоим слышным шепотом сказал:
– Мое время здесь с часу до трех. В следующий раз проходи мимо.
И неожиданно этот смешной полный мужик, при взрослых матерящийся через слово и ощутимо пахнувший вчерашней «бутылочкой пивка» перед телевизором, заставил Столешникова почувствовать себя зарвавшимся малолеткой, только что аккуратно и без лишних слов поставленным на место. И еще он почувствовал, что это именно то, что сегодня ему было необходимо.

Столешников спустился вниз. Встал у раздевалки, слушая игроков.
Урок, полученный от Бергера, еще жег изнутри.
О, вот и его орлы.
Столешников кивнул выходящему Масяне:
– Пойдем, поговорим.
Остальные, кто прощаясь, кто нет, прошли мимо. Понятно, Раф Масикова дождется. Да и ладно. Разговор назрел давно. Надо было раньше поговорить, люди же взрослые.
– Давай договоримся сразу. Хамства и халтуры я терпеть не буду. Я не буду требовать от вас, чтобы вы играли, как Месси или Роналду, но я буду требовать от вас, чтобы вы играли на пределе своих, пусть даже скромных, возможностей. Чтобы самим потом стыдно не было.
Масяня посмотрел на него удивленно. Как на психа. Ответил жестко, с такой же, как у Столешникова, внутренней злостью, наконец-то выплеснувшейся:
– А зачем? Нет, это все очень красиво звучит, но по жизни будет так: хорошо мы играем, плохо – это вообще на хрен никому не интересно. Нам зарплаты не поднимут и премии не выплатят.
Снова-здорово, опять речь только про деньги. Да чего же все вокруг них-то вертится? Вроде бы понятно, но он же игрок, или как?
– Скажи, а кроме зарплат и премий, есть еще какие-то интересы? Ну, допустим, в премьерку выйти? Не думал?!
Думал, думал же ты, Игорь…
Столешников знал все эти мысли и мечты: он сам такой был. Любой, выходя на поле, хочет играть на чемпионате мира. Или в Лиге чемпионов хотя бы. А как туда попадают? А как там играют? Хотел ты, Масяня, играть в премьерке, всю свою жизнь хотел!
…может, и сейчас хочешь. Только в себя давно не веришь.
Масяня смотрел в сторону, сглотнул, прежде чем ответить:
– Какая премьерка? Вы сами подумайте! Старые мы для нее, нас там молодежь задушит!!! У нас Свирид хрустальный, ткни – сломается! А у Зорика кресты постоянно на разрыв! Травма на травме… Сами же знаете!
Столешников молча слушал, как Масиков набирает обороты:
– У нас полкоманды в лазарете постоянно лежит. Семьи у всех. Жить надо. Все ж понимают, что мы последний сезон в ФНЛ, а потом назад в болото, откуда вылезли. И вы точно не потянете…
Столешников сильнее сжал челюсти. Правду говорил его капитан? Да, в чем-то правду. Здесь и сейчас так оно и есть. И больше пока никак не получается, но если…
Масяня успокоился. Выдохнул, не дал сказать:
– Может, договоримся?
Вот так, значит? Договоримся?
Столешников лопатками прижался к стене, проглотив все правильные слова, которые собирался сказать капитану. Нужны они такому вот Игорю Масикову, талантливому, грамотному, умелому игроку?
Такому, как сейчас, не нужны. А что он предложит тренеру, и так понятно…
Столешников кивнул, разрешил сказать. Черт с ней, с гордостью, и не так ноги вытирали.
– Все же понимают, почему вы здесь. Отсидитесь и уедете. Давайте так. Мы вас не сливаем, а вы нам не мешайте просто жить…

Масяня ушел уже давно. А Столешников все сидел в раздевалке. Смотрел на стену, пытаясь рассмотреть там что-то важное. Но стена – не табло, ничего важного она не показывала. Да и если бы показала, счет пока однозначно был не в его пользу.

Глава седьмая:
Ни один в поле не воин, если…

В ыездные матчи в чем-то проще, в чем-то сложнее. Дома, говорят, и стены помогают. Столешников с такой мыслью всегда считался. Да, на родном поле играть – это иногда проще. Только вот выигрывать везде уметь надо. Что у «Крылышек» на «Металлурге», что у «Шинника» на «Сатурне». А стены?!
Стены с собой не привезешь. В отличие от вон тех, на гостевой, в фан-секторе…
– Море мертвое!
Механик… Здоровенный колоритный мужик, заправляющий фанатами «Метеора», затянул кричалку.
– Море мертвое!
– Нет! – сотней глоток в ответ.
Ну, и дальше:

Море соленое – Нет!
Море твердое – Нет!
Море хваленое – Нет!
Море Баренцевых – Нет!
Море Лаптевых – Нет!
Море Эгейское – Нет!
Море гейское – Нет!
Море, в которое ссут – Нет!
Море, в которое срут – Нет!
Море, в котором бензин – Нет!
Море, в котором мазут – Нет!
Дырам в озоне – Нет!

Это да, это вам не «ху!» исландское орать. Тут и высокий штиль, и настоящая поэзия, Пушкин, блин, Александр Сергеич.

Рабам и заключенным – Нет!
Сапогам и погонам – Нет!
Ружью и патронам – Нет!
Атомной войне – Нет!
Ракам на говне – Нет!
Мусору в море – Нет!
Мусорам на стадионе – Нет!
Содому и Гоморе – Нет!
Князьям и баронам – Нет!
Генсекам и коронам – Нет!
Черствым батонам – Нет!
Пустым макаронам – Нет!
Девочка Маша – Нет!
Стакан простокваши – Нет!
Мальчик Антошка – Нет!
Пошел копать картошку – Нет!
Старуха Шапокляк – Нет!
В декабре мерзляк – Нет!
Вязаная шапка – Нет!
Алкоголичка бабка – Нет!
Алкоголичка внучка – Нет!
Алкоголичка Жучка – Нет!
В алкоголичке дедка – Нет!
Ленина кепка – Нет!
Так и не созрела – Нет!
Алкоголичка репка – Нет!
Глобальное потепление – Нет!

Хорошо, хоть полиция на «мусоров» не реагирует, привычные люди. Стыдно все равно… играть «Метеор» не играет, да еще и фанаты орут на пределе голосовых возможностей… хрень всякую.

Крем от старения – Нет!
Чай с бергамотом – Нет!
Чай с бегемотом – Нет!
Чай со слоном – Нет!
Чай с холодцом – Нет!
Чай с чабрецом – Нет!
Чай с подлецом – Нет!
Чай, который пролил – Нет!
Чай, который остыл – Нет!

Столешников фанатов не очень жаловал. Или не понимал, черт знает. Мало ли, вдруг есть у них причины не футбол смотреть, а на «мяч» ходить только чтобы потом в посадке, сговорившись, накидать таким же. Или огрести, тут как карта ляжет.

Рассеянный мальчик – Нет!
Разбил бокальчик – Нет!
Перламутр и алмаз – Нет!
Лучший в мире – Тинто Брасс – Нет!
Дырявая шина – Нет!
Плохая резина – Нет!

Нет бы чего интересного придумать… Чего орут? И по делу вроде, только смысл на матче-то такую телегу втирать? Столешников отвернулся, слушая долетающее с трибуны:

За литр бензина – Нет!
Гнилая рутина – Нет!
Болотная тина – Нет!
Жить, как скотина – Нет!
Смех без причины – Нет!
Террор и война – Нет!
Пошли они на – Нет!

Может, поговорить с ними? Только что сказать?
Механик, поднявшись над толпой, наконец закончил:

Наш родной… передовой…
Орденоносный… большой и взрослый…
Сельскохозяйственный…
Правильный и нравственный…
Непобедимый…
В-сердце-каждого-ранимый…
Футбольный клуб…

И разом, сто голосов, заставив замолкнуть весь стадион, прокричали:

МЕ-ТЕ-ОР! Да-а-а-а!!!

Да, не Александр Сергеич. И о чем с ними разговаривать?

Первый тайм закончился плохо. Даже очень.
А начиналось все вполне оптимистично. Несмотря на напор «Шинника», Марокканец защищал ворота, как Родину.
И вот Додин, вцепившись в мяч, продрался к штрафной. Вышел на удар… почти вышел, мяч удачно выбил набежавший защитник «медведей». И Додин не удержался. Впечатал защитнику, который обесценил весь его труд одним красивым ударом, сзади и прямо под колено. Идиот…
Столешников, полюбовавшись на красную карточку, заложил руки за спину. Бывает, да… Внутри все клокотало. Но вида показывать нельзя, по крайней мере, не сейчас. Терпи, Юра, терпи.
В раздевалке пахло, как всегда: потом, злостью и усталостью. Команда, привалившись к шкафчикам, натужно и тяжело молчала. Кроме Додина. Этот проводил полный разбор полетов, подбирая эпитеты «медведям», арбитру, газону, стадиону и чьей-то матери. Себя только упомянуть забыл.
Столешников открыл дверь в лучших традициях – пинком, так, что повернулись все. Додин, утирая горевшее праведным гневом лицо, замолк лишь на пару секунд, снова заводясь:
– Юрий Валерич, весь тайм фолили, суки! Весь же… Судья, падла, ни свистка, ни хрена… ноль реакции. Не сдержался… простите.
Столешников пристально посмотрел на него. Этот вроде не прикидывается, не врет, так и было. Додин, пусть и загорался быстро, никогда хвостом не вилял, играл на полную.
– Потом разберемся. Сели все.
Все и так вроде бы сидели, но оглянулись друг на друга. Столешников, до хруста сдавив бутылку минералки, навалился свинцовым взглядом на каждого. Балкон отвернулся, не выдержали нервишки.
– Первый отыграли, молодцы. Весь второй играете в поле вдевятером, это ничего, справитесь. У «Шинника» нападение хорошее, а вы у меня зато назад быстро бегаете и защищаетесь вроде бы… Хорошо. У вас две, три максимум контратаки, поняли? Выходит только основа, держитесь, как хотите, должны справиться. Масяня, Раф, Петровский – вы у ворот. Далеко не отходите, на вас все держится. Варенников? Варенников, блин!
– Че?
– Через плечо, мать твою! Контратаки вытягивай. Раф или Игорь тебе перекидывают, ты дальше, тащи, как сможешь, до конца тащи и только потом пасуй. Ясно?
– Ну… ясно.
– Копчик не болит больше? Бегать можешь?
– Да.
– Молодец. Все молодцы. Давайте, парни, до последнего стоим, всеми силами, ясно? Они крутые? Вы круче, вы опытнее, и как сказала мне тут недавно одна… умная женщина, вам терять нечего. Так, Масяня?
Капитан кивнул, явно куда больше интересуясь цветом шнурков. Хорошо, хоть согласился.
Столешников улыбнулся.
– Пошли, парни, сыграем в футбол…

– Валерич, да все нормально…
Витя, тенью следующий за ним, пытался подбодрить.
Нормально? Нормально?! Да что они там делают-то?!
Один – ноль. Варенников, твою мать… ну что же ты сделал? Кто так из-за боковой вводит?!
Из комментаторской прямо за ними кто-то изощрялся, грамотно подливал масла в огонь:
– …У меня такое ощущение, что еще немного и вратарь «Шинника» заснет. Взбодрите парня кто-нибудь. Мяч вообще не долетает до его штрафной. Ну вот атака через центр на фланг. Потеря мяча… Ну вы знаете, нужно признать, Столешников здорово организовал оборону. У Моуринью научился парковать автобус в собственной штрафной. Но вот, похоже, я сглазил. Ломается этот автобус. Опасная атака. Передача. И гол! Гол! Один – ноль… «Шинник» выходит вперед после грубейшей ошибки!
Варенников, эх ты, лазарет чертов!
– Чего встали! – Столешников сорвался, выбежал к линии. – Чего встали, черти! Вперед идите, чего подсели?
Пошли, пошли… встали, откатились назад. Ну что ж вы делаете, а?!
– Юра, не кипятись, двадцать минут еще… – Витя сунул ему минералку. Ох, сколько же он выпил ее сегодня? Сам не заметил…
Двадцать минут? Да, двадцать…
На семьдесят пятой Варенников почти исправился, пошел по левому, набирая ход, нескладно перепрыгивая через подкат, рванул к штрафной… сбили, но чисто.
Восьмидесятая. Стоят. Стоят намертво, не пускают, но и толку никакого. Ни одной контратаки, ни даже попытки сделать проход.
Столешников пить больше не мог, не лезло. Секунды матча, казалось, отстукивали у него в голове.
Ребятки, ну чего вы уперлись рогом в землю?
Раф, Раф, куда ты смотришь, пошел на перехват, Раф, тебе и Масяня кричит…
– Твою мать! – Столешников пнул со скамейки чью-то форму, шарахнул себя по бедрам. – Раф, сволочь!
Трибуны «Шинника» прыгали и пели, неразборчиво и невнятно, но вот только очень радостно. Два – ноль, чего ж не радоваться.
Снова с середины, как только мяч достанут, и судья выставит. Что там, что Масяня говорит?
Столешников замер. Да ну на… Да ладно?!
– Витя…
Витя тут же выглянул из-за спины.
– Вить, эти твари игру сливают, Вить… Ты же видел!
Сопит. Молчание, знак согласия, верно.
– Твари… – еле слышно, чтобы даже по губам не прочитал никто. – Твари…Кто в доле? Знаешь?
Витя пожал плечами.
– Не понятно. Скорее всего, нескольких купили. Чего тут надо… хватит вратаря и защитников… Не дергайся, Юр, смотрят уже.
Тренер на несколько секунд задумался, взглянул на поле. Затем повернулся к Вите:
– Замену давай.
– Кого?
– Замени защитников. Обоих.
– Так некого выпускать. У нас только один на лавке.
– Насрать. Выпускай нападающего. Зуева выпускай, разминался пацан. Зуев?!
Зуев встрепенулся, вылез из раковины.
– На замену пошел, быстро!
Свисток, задержка, судья недовольно косится, почти дойдя до середины. Замена, мать твою, чего ты пялишься?!
Спокойно, Юра, разберемся.
Раф и Варенников покидали поле неохотно. Особо не торопились, трусцой до бровки, а дальше вразвалочку.
Столешников почти пропустил их мимо, когда Варенников затравленно посмотрел на него, видно, почувствовав, что не выгорело. Ох зря, Вареник, ох зря!
Раз! Оказаться рядом.
Два! За шею и рывком к себе.
Три! Притянуть мокрую насквозь сволочь ближе. И почти нежно, на ушко:
– Газон скользкий, да?!
Витя, протягивая полотенце Рафу, негромко окликнул, глядя на поле:
– Юра, камера.
Варенников шарахнулся на самый край скамейки. Правильно делаешь, скотина, правильно. Тебе сейчас подальше спрятаться нужно, чтобы не зашиб.
Столешников, негнущимися от ярости пальцами рванул галстук, спустил, начал расстегивать воротничок сорочки. Пуговица из петли не шла, пока не нажал сильнее и не проводил ее взглядом, улетающую вниз. Адреналин, не находя выхода, душил его, сдавливая грудную клетку. Ему самому сейчас бы на поле, чтобы один хотя бы, чтобы не так стыдно… А-а-а!
Зуев вытянул, ушел от двоих разом, наплевав на орущего что-то Масикова. Правильно, пацан, иди сам, иди, этому веры нет больше! Ну… ну!
Штанга запела звонко, перекрыв рев черноморцев, ждущих хотя бы одного… Даже штанга за «Шинник», мать ее!
Это что такое?…
Зуев чуть не покатился от толчка налетевшего Масяни. Тот орал, красный, злющий, а Столешников, стоя на бровке, вдруг услышал, словно рядом стоял:

«Ты че, юноша, в себя поверил? Давай без фанатизма, мы матч сливаем, понял?»

Зуев пораженно смотрел на капитана. Все не верил. Потом прошелся взглядом по бровке: искал тренера. Увидев побелевшего от бессильной злобы Столешникова, все понял.
Да, правильно, пацан. Все ты правильно понял. Меня и тебя только что слили. Сдали свои. Договорняк, мать его…
Длинный свисток. Все. Приехали.

До него долетали отдельные голоса болельщиков, расходящихся по домам и ждущих, пока их выпустят из фанатского сектора, игроков, радующихся или просто лениво ругающих судей. Обсуждающих какие-то там нюансы очередного проигрыша его, Столешникова, команды.
«Метеор» в раздевалку увел Витя, надежный и невозмутимый. Спасибо, дружище, все правильно, дай неудачнику посидеть на поле, где его только что кинула его же команда. Договорняк за спиной главного тренера, откровенный договорняк…
Голоса накатывали, обволакивали со всех сторон, но Столешников никуда не торопился, не прятался от них. На их фоне особенно выделялся один, сейчас особенно ненавистный: Вареник давал интервью какому-то местному репортеру. И совести ведь хватало. Сволочь, ты, Варенников…
– …Ну… Второй гол – хотели офсайд создать… не получилось, у них выход один на один… я бы там мог помочь, но ногу потянул еще в первом тайме…
– А тренер?
Журналистка хоть не в розовом? Нет. Ври дальше, Варенников, ври, слитому тренеру все равно.
– Он установку давал на атаку… В принципе, не могу сказать, что эта тактика не работала…
– Тренер знал, что у вас с ногой непорядок?
– Ну, в принципе, я говорил в раздевалке так-то…
Столешникову вдруг остро захотелось остаться одному. Выключить звук еще гудящего стадиона, Варенникова, бубнящего про свою травму, журналистки, участливо выпытывающей подробности… Выключить звук, свет и побыть одному.
Может, глаза закрыть?
Ну, правда?
Да, точно.
Хорошо.

Никого.

Глава восьмая:
Слово «ром» и слово «смерть» для вас…

Что делает Гвардиола на следующий день после проигрыша? Да кто знает?

Столешников, проиграв еще один матч, настроился на серьезное общение. С самим собой в первую очередь. А что нужно русскому человеку для такого разговора?
Извечный и часто единственный собеседник любого русского человека, потерпевшего сокрушительную неудачу, давно известен. Он – сочувствующий слушатель, безмолвный советчик и лучший друг в любой из самых поганых вечеров в твоей жизни. Он доступен для общения, лоялен к твоему лексикону и понимает с полуслова. Любимый собеседник для любого русского неудачника носит разные имена, но имеет одну общую черту – в нем обычно никак не меньше сорока градусов.
Юрий Валерьевич Столешников в крайний год своей жизни успел с ним близко познакомиться. И имел собственные предпочтения. Интересно, какого именно собеседника предпочитал Пеп в свои худшие послематчевые вечера? Пару бокалов хорошего хереса в Тапас-баре, пару кружек холодного пива в полутемном БирКеллере или пару стаканов ячменного скотча в тихом пабе? Столешников не знал. Но что Юра мог бы сказать с уверенностью: какой бы национальности не был любимый собеседник прославленного тренера, он точно был редким гостем. Потому что ни «каталонцы», ни «мюнхенцы», ни «горожане» в разные годы не давали Хосепу много поводов заливать тренерское горе алкоголем.
А вот у тренера Столешникова сегодня повод был. Стопроцентный. Без дураков. Команда без лишних сожалений, красиво, в подкате, лишила его голевого момента. И никакого горчичника, никакого пенальти. Ты в глубоком офсайде, тренер. Причем, начиная с того самого паса собственного агента. Так что, да: сегодня повод надраться у Юрия был серьезный.
«Барабулька» попалась по пути как-то случайно и очень вовремя. Последняя заправка горящей души случилась минут двадцать назад, и Столешникову определенно казалось, что он начинает трезветь. Такой пакости от судьбы он совершенно не ожидал. Поэтому, когда прекрасная по всем статьям рыба барабулька подмигнула ему с барной вывески мутным желтым глазом, Юра понял, что ничего лучше сегодня он не найдет.

– Привет, рыба! – подумав, сказал Столешников и, отсалютовав барабульке, отправился внутрь.
Грохотал панк-рок, вокалист хрипло орал голосом интерна Лобанова про Михайлу Васильевича Ломоносова с какими-то матросами. Вкусно пахло спиртным, чесночными гренками, колбасками, ядреным мужским потом и, совершенно провокационно, запрещенным в общественных местах табачным дымом. Отличный комплект, в общем. Барная стойка находилась удобно, почти у входа.
– Чего у вас тут? Давай этого…
– Чего? – рявкнул в дымной полутьме силуэт бармена.
– Того! – Столешников прищурился и ткнул пальцем куда-то «туда».
– Ну, на…
Стопка стукнула о стойку. Столешников отправил ее внутрь одним махом, без закуски и присмотрелся к бармену, который вышел из тени. Солист фанатского метеорного хора Механик несколько очумело посмотрел на тренера в ответ, почесав бороду.
Юра попытался приподнять бровь в фирменный столешниковский изгиб, но потерпев неудачу, плюнул на это дело и огляделся.
Завсегдатаи занятного новороссийского бара «Барабулька» изумленно, печально, а некоторые и агрессивно, таращились в ответ. Причина была понятна даже сильно перебравшему тренеру. Шарфы-«розы» «Метеора» болтались на каждом втором. Они же попадались на стене… стенах, сплошь в клубных вымпелах, постерах и фотографиях матчей новороссийских «бело-голубых» и даже у входа.
Столешников ловко, как ему казалось, замаскировав икоту под кашель, еще раз обвел взглядом бар…
– Ни хрена себе зашел…
Ну, да и ладно, с кем не бывает, верно? Нащупал в кармане какую-то купюру, положил перед Механиком, хмуро провожающим его взглядом. У входа остановился, повернулся, икнул еще раз и:
– Метеор наш – суперклуб, остальные просто срут!
И вышел наружу.
Да, удачно он сюда зашел. Столешников поднял глаза на вывеску.
– Пока, рыба!
На этот раз ему в ответ барабулька вильнула хвостом.

Тренировку вел Витя. Суровый и нахмуренный он прохаживался вдоль поля, изредка орал, с ним никто не спорил. Что-то случилось с командой сутки назад, что-то неприятное, вязкое, о чем думать и вспоминать не хотелось. Видимо, поэтому старались все.
Мячи летали красиво и сильно, попадая, как и куда нужно. Только никто не радовался. А хмурый второй тренер зло бороздил туда-сюда бровку.
Столешникова заметили издалека. Смотреть в сторону тренера оказалось трудно, игроки отворачивались, неожиданно решали сделать пару-тройку ускорений отсюда и куда подальше. Тренер шел к команде чересчур твердо и сосредоточенно. Витя все понял и, вздохнув, решил выйти на перехват. Но не успел.
Кто-то сильно запустил мяч «сухим листом» (надо же, умеют и такое, оказывается!) в сторону Столешникова. Почти попал.
Столешников тряхнул слегка не мытой черной жесткой гривой, встал, широко расставив ноги, ухмыльнулся. Смотреть ему в глаза не хотелось. Витя, служивший срочку в девяностых, неожиданно вспомнил себя духом перед дембелем, получившим отказ в отпуске. И понял: что-то сейчас будет… Да еще как.
– А че мы такие меткие, а? На игре по трибунам лупим, а тут снайперы, мать вашу!
Столешников поворочал злыми красными глазами. Наткнулся на Вареника.
– О, Варенников, и ты тут, родной! – двинулся к нему, пару раз споткнулся, но удержался на ногах, продолжил. – А чего не у кассы?
– А че я? – Варенников неуверенно смотрел вокруг, ища поддержки у товарищей.
«Товарищи» отворачивались, кто тактично, кто не очень.
Столешников до него не добрался, устал, остановился. Но продолжал хрипеть пересохшим злым голосом:
– Все его видят? Внимательно посмотрите. Мало того, что он игру слил, хрен с ней уже… Тут вы все. Он еще ставку сделал! И не просто так. Под своим именем! Сам! Лично этот баран! Со своим паспортом! Против команды! Ты чего думаешь, у меня в «Фонбете» друзей нет? Это надо быть таким идиотом! – Он, хохотнув, покрутил пальцем у виска. – Варенников, ты же конченный, феерический дебил! У тебя чего, кусок ты дебила, друзей нет? Теще не доверяешь? Что не так, родной?!
Команда обступила обоих, Додин, нехорошо поплевывая, смотрел на Варенникова с явно читаемым в глазах обещанием быстрой, просто немедленной, расправы. Балкон, сопя и вытираясь футболкой, не менее ощутимо желал присоединиться.
Варенников неуверенно озирался, пытаясь отойти. Не выходило. Оставалось только защищаться, но и то вышло как-то не очень. Ничего лучше, чем «Юрий Валерьевич, вы бы пошли поспали» не придумалось.
Столешников, навалившись на него диким взглядом, краснел, дышал шумно и быстро.
– Да не спится мне! Думаю, как вы тут без меня, котики? А?!
Его повело, пришлось наклониться, нащупать рукой газон, плюхнуться на него задом. Напряжение чуть спало, на бедолагу-дурака Варенникова уже не смотрели.
Раф, набравшись наконец наглости, вышел вперед:
– Нормально. По крайней мере, бухие на тренировки не приходим.
Столешников, пьяно скривив губы, присвистнул. Обвел мутным взглядом коллектив, бросивший тренировку и полным составом выстроившийся в стенку, любуясь на тренера. Красавы все, чего там Варенников!
– Не приходите, да-а-а… И на матчи не приходите, верно? Додин, друг сердечный, ты-ы-ы, чего там на Вареника косишься? Ставку сделал на твои деньги за слив?! Думае-е-ешь, у меня не осталось, у кого спросить? Слышал, Додин, знают двое – знает свинья? Ща, погоди…
Юра, фыркнув, начал вставать. Получилось не сразу, пока не подошел Витя и молча не дернул вверх под мышки. Неожиданно в поле зрения Столешникова попала женская фигура. Он моргнул несколько раз, удержавшись от желания потереть глаза. Так и есть! Врач… как его там?… Реабилитолог в компании командного костоправа Гришко. Зрители, вашу мать! Сидят и наблюдают, как эти сволочи, слившие матч, с ним спорят. Он сфокусировал взгляд на Рафе.
Ну, кто еще спорить с ним хочет? Кто? Вот этот, что матч слил?! Или тот?
– А ты сравнить решил? Ты меня решил сравнить с собой?! Да?!!
Он свистнул… Не вышло. Попробовал еще раз, удивленно и грустно. Получилось. Столешников поднял руку, выставив указательный палец прямо на Рафа, покачал им:
– Я щас… пьяный, в жопу пьяный… могу сделать то, что каждый из вас трезвым – никогда… Слышите? Никогда!
Марокканец, пришедший от ворот последним, кивнул:
– Мы видели, в матче с румынами.
Если кто что говорил – заткнулся. Разом. Только цикада трещала где-то неподалеку. Тишина звенела и переливалась наконец-то сказанным одним, но давно вертевшимся на языке у каждого. Наконец-то.
Столешников скрипнул зубами, обвел глазами полукруг своих… не своих… хрен его знает, чьих, людей в бутсах, форме и с мячами.
– Кто сказал?! КТО?!
Лопнуло где-то в груди. Горячо обжигая, заливая изнутри бешеным потоком раскаленного, сдерживаемого уже столько времени…
– ТЫ СКАЗАЛ?!
Марокканец набычился, тускло блестел темными глазами, молчал. Потом посмотрел в строну ворот и, возвращаясь взглядом обратно, угрюмо произнес:
– А че, не так разве?
Вот спасибо тебе за правду, Брагин.
– Румынов ты мне вспомнил? Давай… Щас покажу тебе румынов. Вставай в рамку… Мяч, блин…!
Марокканец непонимающе огляделся. Натолкнулся на… раз, два, три… Да кто только не смотрел также удивленно. Даже, если не почудилось, вратарь вдруг увидел испуганные глаза их врача, Вари. Да ну, или точно она? Точно, вон стоит за Балконом, прячется, что ли?
Столешников мотнул головой на мяч. Марокканец, посмотрев туда же, не выдержал:
– В смысле, в рамку?
Тренер сплюнул в сторону, вытер рукой рот, выпрямился, даже вроде протрезвевший:
– Да без смысла. На спор… Есть смысл? Вот и давай, на спор.
Осталось только пожать плечами, на спор, так на спор, кто его за язык тянул?
Столешников, встав на одиннадцатиметровый, готовится не стал. С места, мелькнув ногой, врезал как смог, жахнул сильно, как из пушки… поверх перекладины. Марокканец даже не подпрыгнул, так, вытянулся, тут же опустившись.
Пачкать собственную задницу о газон пришлось еще раз, ноги не держали. Пьяные столешниковские глаза прошлись по каждому, видя и не видя никого. Он опять усмехнулся, беззащитно, как ребенок.
– Ну, ладно, че вы… Тогда не забил, щас не забил… – встал, покачиваясь, неловко отряхнулся. – Нормально. Скажете потом – чего вам должен.
И пошел в сторону выхода. Витя, рванувший было следом, остановился.
– Нехорошо получилось… – Додин шмыгнул. – Нехорошо, пацаны.
– Уж кто бы говорил, – проворчал Балкон.
Столешников оглянулся, крикнул с обидой:
– Да пошли вы все на хрен! Мне Платини руку жал, а вы…
Зуев смотрел на Столешникова странно блестевшими глазами. Смотрел на человека, чей постер висел у него с шестого по одиннадцатый классы. А ведь как ударил? Прямо как…
– Плохо, – Витя выдохнул, – жалко, блин… Вот ты дурак!
Марокканец, виновато пожав плечами, не ответил. Нехорошо получилось.
И пока все обвиняли друг друга в злобе и излишней болтливости, с поля вслед за Столешниковым тихонько ушла Варя.

Чего это у нас? Урна? Чем урна лучше мяча? И почему лучше, а не хуже? А, фиолетово, н-на-а-а, урна!
Ой, твою… больно-то как, хромать придется. И что это там было? Зачем позорился, Юра? Что отец бы сказал? Ладно, какая разница теперь?…
Тяжело идется, и машины нет… Почему нет? А, да! Он же накидался так… старательно. Обалдеть, главный тренер Юрий Валерич… Кто там сзади его зовет? Вроде Варя, женщина-врач, или показалось? Вот только не надо мне чудится… То президентша эта бросается спасает, видимо, кумира девичьей юности, то реабилитолог чудится, если о ней думать, когда не думаешь про игру, а про игру думать постоянно не получается, надоело…
Что вообще в голове у этого Марокканца, твою мать? Марокканец этот… какой он вообще марокканец, когда Брагин, когда рожа русская, смуглая только, тоже мне, африканец, африканцы – это Камерун, вот те африканцы… вратарь у них был Тома Н`Коно. Помнишь, Юрка, как они в девяностом кого только не надрали… да… Так и не сыграл с ними… все хотел на ЧеЭм зарубиться… И как этот… ну… вспоминай, ведро дырявое… Вспомнил! Хренов сенегалец…Стоп, почему сенегалец? Откуда в Камеруне сенегалец, как его… Роже Милла, во, точно… как он хотел станцевать у флажка… ламбаду. Блин… ох, чего же так тяжело? Надо еще накатить… только не с кем? А…
– О, реабилитолог?
Навстречу Столешникову из-под трибунного, уткнувшись в телефон, шла Варвара.
– Привет…
Столешников смотрел на нее, как в первый раз. Ну, или как на самом деле… в пятый, седьмой? Качнулся, понимая, что душа просит красивого общества, и вот оно, прямо навстречу.
– А чего стоим, кого ждем?
Хотел улыбнуться, но вышла только кривая развязанная ухмылка. Ну не способен он сейчас на голливудские улыбки. Кондиция не та. Да и настроения улыбаться нет. Варвара, кажется, не заметила.
– Я… Да… Жду… Ждала подругу, мы собирались в бар пойти, а она… – Варя мило так улыбнулась, уютно и мягко, с такими же, как у сестры, ямочками. – Позвонила в последний момент… Отменила.
Ну надо же… Прям в бар?!
Столешников пальцами изобразил странную фигуру, показывая на нее:
– Ты че, в таком виде по барам ходишь? У тебя че, платьев нет?
И ткнул в джинсы. Ну, а как объяснить, что надо платье? Именно, что только так.
– Есть. Повода просто нет надевать.
Ну да, он, Юрка Столешников – явно не повод. Он уже год ни для кого не повод надевать платья или что там еще.
Жалевший себя сейчас Столешников, конечно, не мог знать, как она бежала за ним, окликая, пока он навешивал ни в чем не повинной урне. Как специально срезала путь, чтобы «случайно» выйти к нему навстречу из-под трибунного. Не знал, да и к лучшему. В таком состоянии он бы вряд ли оценил.
– Понятно. Ну, ладно, чего…
Варя вздохнула, как будто с ребенком разговаривала.
– Ты же не домой сейчас?
Кто?! Он?! Он точно не домой…
– Не-а.
– Ну, тогда пошли.
– Куда? – удивился ничего не знавший и не понявший Столешников.
Варя пожала плечами.
– Ты, я вижу, выпил. Я бы тоже. Давай, составишь мне компанию. Пошли?
Ну пошли. Только вот идти как-то тяжело. Эй, женщина-врач, ты куда так быстро, ну стой, стой!
Галина, ждавшая смену на въезде у стадиона, только-только разъяснившая нянечке, что будет не раньше, чем через час, долго провожала грустным взглядом красавца-москвича, плетущегося за этой выпендрежницей врачихой. Окрутила, все-таки… А такой мужик…

В «Барабульку» они не пошли. Варя выбрала обычный бар на набережной, полный туристов и отдыхающих офицерских семей. Сейчас сборище фанатов «Метеора» вряд ли бы способствовало поднятию настроения у ее спутника.
Столешников не спорил, во-первых, потому, что в данный момент ему было совершенно наплевать, где пить. Во-вторых, наличие обычной публики и даже какого-то количества детишек успокаивали. На приключения, тем более, если и потянет, то вряд ли с серьезным исходом. Присутствующие мужчины казались вежливыми той самой вежливостью, что позволяет даже дав по морде, потом аккуратно привести в чувство и отправить домой.
Так что выбор Варвары его вполне устраивал. И разговор наконец-то сложился. Прямо-таки по душам.
Сидеть с женщиной где-то в кабаке, если та потянула тебя сама, это интересно. Особенно когда понимаешь, что именно вот эта женщина, скорее всего, не просто так тебя с собой увела.
Правда, думать было тяжело. Немного звенело в голове, потом закружилось, но он справился, не бегал никуда, только заказал чаю, отошел немного, а вот сейчас, поражаясь ходу мыслей, удивился сам себе, спросив нагло и… совершенно нагло:
– …А на личном что? Муж есть?
Варя ответила не задумываясь:
– Нет, конечно.
Вот ведь, нет… конечно. Женщины – странные создания. Каждая вторая, дай волю, репостит в соцсетях: «я и любимый муж», «попросила рыбки, любимый муж поймал щуку», «люблю любимого мужа»… А эта – «нет, конечно».
– Чего так категорично? Замуж не хочешь?
Она его сумела удивить.
– А у меня итак все неплохо. Работа, ребенок. Состоявшаяся женщина.
О, точно, так и есть. Полностью состоявшаяся женщина. Это же просто отлично, если задуматься. Не хватает котов и спортивного зала.
– Все ясно… Значит, ты у нас феминистка и трудоголик…
Так… где у нас тут официант? Или официантка… Налила бы чего-нибудь покрепче чая.
Варя смотрит как-то странно. Подперла щеку рукой, глаза грустные… Ты чего, Варвара-краса, ни фига не длинная коса?! Много выпил Юра Столешников? Ну и что?
Столешников покосился на пару за соседним столиком. Мужчина пьет примерно то же, что и Юрий. Интеллигентно заедает салатом. Перед его дамой бокал вина. Вино здесь ничего, Столешников пробовал, оно и понятно: до Абрау-Дюрсо – рукой подать. Вино есть, а вот футбола у них нет.
А где его порция «повторить»? Вон, уже несут.
– Я тоже буду.
Варя кивнула официантке, показала два пальца.
Какая молодец.
– Хорошо пошло, да? – Столешников проследил, как ее рюмка аккуратно встала на скатерть. – А ты крепкая.
– Я?
Варя не улыбалась. Глаза только блестели, но не улыбкой. Скорее, грустно.
– Я-то стальная, да. А ты, Юра?
А чего он?
– Что – я?
– Ты всегда такой?
О-о-о, приплыли, началось. Сейчас в душу полезет, блин… Даже отец не лезет, а она полезет? На фига?
– И какой?
Она смотрела и смотрела. Словно диагноз ставила. Диагноз Столешникова не пугал, он его и сам знал. Пугал взгляд. Темный, проницательный. Тяжело, когда так смотрят. Ну, просветила уже, разобралась, давай говори, чего тянуть?
– Какой? Такой… Море по колено, танком прешь, если по-другому то ли не умеешь, то ли не хочешь… Бухаешь вон, как настоящий мужик, сердце с душой на разрыв, слезы на глазах, а все только я, я, да я…
– Я, я… – басовито прогудел чуть покачивающийся старлей, проходя мимо, – головка… от кумулятивного снаряда. За ВДВ!
– За ВДВ! – Столешников выпил оставшееся, глянул волком. – Да, все так. В точку. А че тут так много десантников?
Варя вздохнула.
– Бригада у нас здесь. Это не много… вот, как день войск дяди Васи, тогда – да… Раньше все «Кутузова» на абордаж брали.
– Как брали?
– Молча. Хотя, даже и сейчас… По цепям иногда лезут, штурмом захватывают. Самое главное что?
– Не знаю…
– Самое главное – флаг повесить. Им сразу вывешивают, так они все равно стараются сами поднять. А вместо гюйса нельзя, это ж флот.
– Дерутся?
Варя усмехнулась.
– Да не, ты чего… Все ж местные, так, пошумят немного и спать идут.
– Эт хррршооо… О, смотри, еще принесли.
Варя кивнула, взяла свое.
– Ну, чего сидим? Выпиваем, раз пришли.
Стальная женщина, ничего не скажешь.
– А ты чего к нам приехал?
Фига се вопрос.
– Куда – сюда?
Варя вздохнула.
– В город-герой Новороссийск, куда ж еще.
Упрямая. Просто так не отстанет.
– А, понятно… я, типа, щас по протоколу должен что-то сказать, да?
Варя сглотнула и, глядя прямо в глаза, ответила:
– Нет, Юра… Я же вижу, ты не такой, как все. Им ничего не надо, а ты стараешься, пытаешься что-то сделать. Надо оно тебе зачем-то? Зачем?
А вот не скажет он ей. И все тут.
– Чего ты прикопалась, а? Пришла пить – пей!
Не вышло. Глаза не опустила, смотрит выжидающе.
– Свое возьму… и уеду.
Варя поцокала языком.
– Круто.
– Да, круто. А ты думала!
– Ничего я не думала. Официант!
Официантка появилась как-то неожиданно, словно ждала, когда позовут.
– Еще две.
Столешников, поддерживая голову, оперев подбородок на кулаки, удивился:
– Да как в тебя столько помещается?
Варя усмехнулась.
– Сам-то? Ну-ка, сколько пальцев?
И на полном серьезе помахала тремя длинными пальцами прямо перед его носом.
– Три, вроде.
– Молодец, три, верно. Продолжаем пить.
Стыдно сдаваться женщине. Но… Столешников тоскливо покосился на возникшую рюмку. Ничего, он просто так не сдасца… сдасся… сдастся, вот! Не сдастся! Сейчас…
Варя быстро выпила свою порцию. Столешников определил местоположение своей рюмки, вроде даже взял и даже начал поднимать… но локоть предательски поехал по столу. Юра почувствовал, что заваливается на бок и сейчас… но что случится сейчас, он додумать не успел. Его подхватил сон и чьи-то мягкие руки.
Все, укатали сивку всякие женщины-врачи, абзац.
– Я заплачу. – Варя покосилась на разлетевшуюся стопку.
– К счастью! – гаркнул давешний старлей. – Помочь погрузить тело, сестренка?
Варя кивнула, уже набирая такси. Старлей и парень с соседнего столика, вдвоем поднимали мирно сопящего Столешникова.
– Муж?
– Парень?
Варя улыбнулась.
– Нет. Просто хороший человек. Работаем вместе. Спасибо, ребят.
Подъехало такси, и мужчины занялись настоящим мужским делом: грузили собрата, героически выстоявшего два штурма подряд и павшего от усталости на третьем, в машину. Оно понятно, с кем не бывает.
Машина тронулась плавно, а Варя, держа голову Столешникова на коленях, думала о двух вещах:
Что скажет Дашке?
И как его поднимать наверх?
А Столешников просто спал.

Глава девятая:
Раз пятнадцать он тонул, погибал среди…

Почему так громко кто-то набивает мяч? Витя… Витя, скажи ему. Стоп!
Какой мяч?! Это же часы. А в номере часов нет, только на смарте.
И что это у нас получается?!
Для начала неплохо бы открыть глаза. Черт, как же голова болит!
Открыл… огляделся. Ну, постер с «Реалом» – это нормально. А вон там что? Эти, блин… Винкс, точно. А там? А там, вообще, вроде кукла. Не Барби, другая какая-то. И яркая комната, хотя обои уже давно поклеены. И…
Вот отчего так затекла спина: диванчик детский, куда меньше, чем те, на которых Столешников привык спать. Так… а вечер закончился… Где?! Он сел, скрипнув гостеприимным диванчиком.
Хозяева не появились. Ничего, сейчас найдет. О, вкусно пахнет откуда-то из глубины квартиры. Значит, кухня там… Вот, черт!..
– Привет! – прокомментировала возникшую неловкость Даша.
Значит, не померещилось по пьяни…
– Доброе утро… – Столешников сел на табуретку. – А сестра где?
Даша отхлебнула чая… или какао… или что она там употребляла по утрам. Пожала плечами, посмотрела на Столешникова немного удивленно:
– На работе…
Надо же, на работе. Не то что непутевый главный тренер.
– А… Она… Ну…Я… вчера…
Даша скорчила рожицу. Мотнула головой, сдунув золотистую прядь, упавшую на хитрые глазища:
– Ну да… Заснул в моей кровати.
– Просто пришел и…
– Можно сказать, что просто пришел… и лег. Кофе сделать?
– Не-не, а, слушай…
– Варя со мной спала.
Так… уже хорошо. Почему хорошо? Хорошо, и все.
– Прости, Даш. Надо было меня домой отправить.
Жутко самостоятельная и очень взрослая особа совершенно по-женски пожала плечами и занялась хлебом с тостером.
– А как у меня дела, поинтересоваться не хотите?
Действительно, он и не подумал. Столешников кивнул, порадовавшись, что голова перестала разлетаться на осколки от любого движения и снова находилась в гармонии со всеми звуками извне.
– Ну и… как у тебя дела? Как школа?
Даша картинно замерла, всем своим видом показывая всю абсурдность вопроса.
– Школа – скука страшная.
Верно, а он уже и забыл, какой смертельно скучной может быть школа. Столешников улыбнулся. С детьми он никогда особо дела не имел. Своими не обзавелся, на чужих времени не хватало. Но, выходя на поле перед игрой за руку с каким-нибудь пацаном и чувствуя, как у того прямо сейчас исполняется, возможно, самая большая в жизни мечта, Юра научился уважительно относится к детским стремлениям.
Дети – это маленькие взрослые. Чем серьезней ты общаешься с ними, тем быстрее находишь общий язык.
– Ну… Да… А там… парень у тебя есть?
– Мне десять лет, какой парень?
За насмешкой над его явной глупостью в голосе Дарьи Столешникову почудилось легкое, очень женское сожаление.
– Извини, да… Я просто думал, что ты взрослее.
Неловкие паузы иногда даже полезны. Успеваешь подумать о дальнейшем так, чтобы больше не опростоволоситься. Хорошо, значит…
Ох!
Хлеб вылетел из тостера, как всегда: с неожиданным, пугающим щелчком.
Даша прыснула, глядя на оторопевшего Столешникова. И вдруг став совершенно серьезной, спросила прямо, как умеют делать только дети:
– Юрий Валерьевич, можно вопрос? Вам сестра моя нравится?
Фига се вопросы к тостам с малиновым вареньем, а?
– Она… – смущаться перед ребенком? Юра-Юра, все когда-нибудь приходится делать в первый раз. А вот как ей сказать? Хм-м… – Она… Хороший врач.
Маленький следователь сурово поджал губы, и Столешников понял, что так просто ему не отделаться. Он уже видел такое выражение лица. У старшей сестры давеча в баре. И несмотря на критический уровень алкоголя в организме, хорошо его запомнил.
– Не-не-не, в смысле, как женщина она вам нравится? Ну… вы что-то чувствуете?
Чувствует ли он что-то? Конечно! Прямо сейчас он очень хорошо чувствует подгорелый запах второй порции тостов. И…
Да что ж такое! Что ж они так громко вылетают-то?!
Он задумчиво проследил, как Даша выуживает тосты на тарелку, часто дуя на обожженные пальцы.
– Она интересная.
Ах, Юрий Валерьевич, вы еще не знаете, каким настойчивым бывает женское любопытство. Особенно когда женщине всего десять лет.
– Интересные финты у Роналду.
Согласен, Криштиану мячом крутит, как златошвейка иглой, раз-раз и произведение искусства. Но вопрос серьезный, как ни крути. И ответить на него надо и себе, и этой забавной девочке, в глазах у которой не понятная ему надежда. А детей и женщин обманывать нельзя, им от природы дано интересное качество: понимать, где врет человек, а где нет. И лапшу на уши им вешать можно только, когда они этого сами захотят, по каким-то субъективным причинам.
Так что…
– Так… Ну, хорошо. Допустим, нравится.
Почему, допустим? Она же ему действительно нравится…
Даша отреагировала легко и незамысловато: победным и радостным «Й-е-е-е-с!». Ее бурная реакция наводила на мысль, что в этой голове уже целый план составлен.
Тосты? Да, от добавки не откажется, спасибо. Еще вопросы? Хорошо, внимательно слушаю.
– Так. Еще один момент… Вы говорите, что играете в атакующий футбол, а сами какую-то скучную схему «пять-четыре-один» строите?
Столешников поперхнулся, натурально, а не фигурально. И совсем не потому, что откусил от тоста больше, чем следовало. Прожевал, покачал головой, глядя на доморощенного футбольного эксперта:
– Стоп-стоп-стоп… Нет, моя хорошая, вот тут – все. Делаем остановочку, о`кей?
Даша кивнула, несомненно довольная собой. И тут же, без остановки и какой-либо логики:
– Ок. А какой у вас номер телефона?
– Это еще зачем?
Даша отмахнулась от его строгого тона, как от назойливой мухи:
– Дело есть. Давайте, я все равно узнаю. Мне есть у кого.
Это да, есть у нее у кого. Ну, ладно, записывай.
В общем, выходил он из квартиры сестер накормленный, выспавшийся, без головной боли и с ощущением, что ждет его впереди как минимум что-то неплохое. Хотелось верить, во всяком случае, именно в это.
Утро выдалось доброе. Солнце пряталось за небольшой ливневой тучей, убегавшей куда-то в сторону гор, ветер дул легко, не обжигая жарой, ноги не заплетались и даже согласились отправиться на стадион пешком. И если Столешников не ошибался, идти было недалеко. Что такое семь километров под горку молодому мужскому организму?
Телефон ожил сообщением. Столешников достал его из кармана, открыл эсэмэску. Номер неизвестный, в сообщении ссылка на сайт. Открывать, нет? Юра подумал и все-таки открыл.
Запись двухлетней давности. Видеоблог, «Кантона-77», с забавным каратистом на заставке. Столешников уже начал догадываться, чей это блог: свой первый день в Новороссе и конфликт из-за селфи он хорошо помнил. И не ошибся. На экране возникло юное существо в футболке манкунианцев с цифрой 7 и в маске Эрика Кантона. Хороший у Дарьи вкус, ничего не скажешь. Сечет фишку.
Запись сделана на следующий день после Румынии, надо же. Точно, вон она, дата, высвечивается совершенно недвусмысленно.
«Ну, кто тут рты поразевал? Кто замахнулся на единственного игрока топ-класса в сборной? Говорите: извинись? За что он должен извиняться? Смотрите внимательно!»
Да, давай, он еще раз посмотрит на себя самого. Красавец мужчина был, что и говорить. Форма-то как шла, сборной. Ну, Юра, давай, вдруг здесь получится заколотить румыну, а? Не вышло, снова поймал.
А это что? Пенальти Паненки. Пенальти Андреа. Какого Андреа? Это же Пирло. Да, точно такие же удары, и к чему Даша их тут собрала? Ну, давай, юный эксперт, комментируй! Изведется сейчас Столешников весь, заново переживая вроде бы забытое…
«Паненку и Пирло никто почему-то пижонами не называл! Правильно, они забили. А теперь смотрите сюда!»
Столешников остановился, увидев первый кадр нарезки и мигом сообразив, какие будут дальше. Да ладно, восьмилетняя девчонка поняла?! А на экране снова прыгал и прыгал к углам рамки румынский вратарь в разных матчах. Ну, говори, Даша…
«В последние два года румынскому вратарю пробивали тридцать четыре пенальти в официальных матчах. Двадцать один раз он прыгал вправо и тринадцать – влево. И никогда, слышите – НИКОГДА!.. не стоял по центру. Куда и пробил Столешников. Вывод? А самим слабо сделать вывод, эксперты диванные».
Столешников стоял, чувствуя, как впервые со дня того проклятого матча жесткое и какое-то фатальное разочарование, державшее его изнутри, немного ослабило хватку.
А на экране комментатор Даша подводила итоги:
«Ну, почему у нас всегда так? Пинают своих, чтобы побольнее? Наваливаются и бьют ногами. А потом говорят, что никого нет в футболе… Может, хватит выжигать напалмом близких? Может, стоит давать шансы, стоит возиться с талантами, ведь они – сложные… А сложные потому, что… таланты».
Столешников, не веря, покачал головой. Прямо подарок Деда Мороза, пусть и запоздалый. Но от этого не менее приятный.
А ролик между тем продолжался. Теперь Столешников смотрел с интересом: эксперт оказался серьезный.
На экране мобильного капитан «Метеора» Игорь Масиков занимательно проводил время на матче: кое-как ковылял с центра поля к чужой штрафной. Ноги Масяню явно не слушались и разъезжались в стороны.
А следующий ролик? Еще интереснее… Это прямо не Масяня, а Юра Жирков на Европе восьмого, когда за ним порой и трое не поспевали. Ничего себе, вот это скорость, старается оправдать название команды наш капитан – так несется через поле!
«С вами снова Кантона семьдесят семь и продолжение регулярного блога про наш „Метеор“. Матч номер один – четвертого мая, а третьего у Масяни – … день рождения! Второй матч проходил в апреле. Делайте выводы, дорогие мои… Вот так бегает Масяня трезвый, а так – с похмелья».
Молодчина Даша… Смотрим дальше!
Марокканец, хорошо. Ого, вот это прыжок! Ласточкой порхнул, сделал сейв, Джиджи так не стыдно отработать. А тут… а тут просто повернулся и грустно посмотрел на белый с черным мяч в своей авоське. М-да…
«А поведение этого сказочного персонажа просто вне логики. Захотел прыгнуть – прыгнул, не захотел – не прыгнул. Кому ты служишь, Марокканец?!»
Кажется, Столешников знал ответ. Имя тут простое, среднего рода, как водится… Бабло.
Девчонка-то умница какая… Надо будет отблагодарить, не забыть. Есть ведь наверняка мечта какая-то у девчушки. Хотя… другие просто про айфон мечтают, а этой, наверное, камеру типа «гоу про» подавай, не иначе. Ладно, будет ей что нужно, Варя точно расскажет.
И что у нас за последняя ссылка? Понятно…
Механик и его братья, хмурые, с похмельными лицами. Клубных цветов не видно, одни «розы» только, да и те не у всех. Проигрывает клуб, а фаны стоят, молчат, матерятся только. А если и кричат, то недружным хором. И кричалки неизменно дурацкие.
Зато следом…о, «Камп Ноу», точно. Сине-красные, голубые, испанские красно-желтые цвета. Барабаны, речовки, все красивое. Ну да, как «безумцев» перестали пускать на стадион, у «Барсы» все поменялось. Красиво, что скажешь…
Кантона-77 сняла маску. Посмотрела в камеру, грустно, по-взрослому:
«Ну, почему люди не поют, как птицы?».
Юра постоял еще немного, хотя мобильный уже смолк. Что он там пообещал президенту своего клуба? Единорогов искать и?… Кажется, теперь он знал, где водятся так необходимые ему сказочные животные: десятилетняя девочка только что подсказала ему, где и как их найти.
И прежде чем пойти дальше, Столешников написал короткое сообщение:
«СПАСИБО!!!»

До стадиона он добрался быстро, вспотел немного, но не смертельно. Футбол – это игра, а тренер – член команды, не все ему в чистой сорочке и в галстуке в тон ходить.
Ему было необходимо сделать одно дело. И мысль об этом уже не вызывала в душе отторжения. Переборол Столешников сам себя, гордись.
Старый конь борозды не испортит, так, кажется, говорят. В его случае, похоже, борозде без старого коня не обойтись. Сейчас Юра был в этом уверен. Осталось только убедить «старого коня».
Где у нас кабинет детского тренера? Правильно, подальше от главного начальства. Лестница узкая, коридорчик темный. Да и дверь… так себе дверь, старая деревянная, краской крашенная. А он ее и не видел раньше, повода не было. Надо поговорить с Ларисой, что ли…
Хватит, Юра, стучись давай. Открыто, видишь, она даже до конца не доходит, но уважение надо проявить. Да и пол перед дверью скрипучий, Бергер точно знает, что кто-то стоит и ждет. Так что давай, Столешников, не тяни!
Дверь скрипнула открываясь. Бергер смотрел на Столешникова, как… хмуро смотрел, короче.
– Ну, заходи.
Да, ремонт тут явно не помешал бы. Столешников шагнул к окну, выглянул. Снаружи было веселее, чем внутри.
– Неплохо.
– Не жалуюсь. Чай, кофе, суп – письмо?
– Не, спасибо.
Бергер пожал плечами. Звякнул стаканами, бутылкой. Плеснул себе…
– Будешь?
Только не это!
– Спасибо, не могу. Режим.
Бергер снова пожал плечами. Опрокинул стопку, не морщась и не закусывая. Несколько секунд подождал, пока терпкая жидкость, опалив горло, скатится вниз, и без предисловий заявил, коротко и категорично:
– Я к тебе не пойду.
Вот и все, сам все понял, не дурак, сам и ответил. Только сегодняшний Столешников совсем не тот, что был вчера или неделю назад. Сегодняшний Столешников просто так уходить не собирался.
– Почему?
Тебя посылают, но морду не бьют? Так разберись, почему посылают. Иначе серьезной проблемы не решить.
Бергер, косясь на бутылку, поскреб щетину.
– Слушай… Ты здесь зачем?
– Чтобы выигрывать.
Бергер посмотрел, как на идиота. Не глядя, налил вторую, выпил. И как-то сразу перестав изображать безразличие, горячо произнес:
– А с кем? Вы этих уродов хотите в премьерку зарплатами завлечь… Премиями… Оно, конечно, увлекательно, но играть не помогает. Они, блин, там, где пас отдать надо, в пустоту хреначат, лишь бы самому пнуть. Никто никому не нужен. Каждый сам на себя работает. Бегает по полю одиннадцать индивидуальных предпринимателей… Я, я, головка от…
– Кумулятивного снаряда?
Бергер удивленно хмыкнул, кивнул довольно, мол, растешь, пацан. Ткнул на поле в окне.
– У меня здесь – братство. Они команда, понимаешь? Играют, дружат, вперед готовы идти… Пока вы не испортите!
– И чем их увлекать, по-твоему?
Бергер смачно и не слишком цензурно… выразился, констатируя очевидную глупость Столешникова:
– Футболом! Понимать должны, что за ними весь край стоит. А хрена им понимать, если у них тренер в любой момент в Москву свалит? Посидишь тут, пока получше что-нибудь не предложат и уедешь!
Вот оно как, значит. Пока он себе лучше не найдет, ну-ну. А так оно и есть, все от него одного ждут – когда Юра срулит, как последний… в общем, как последний…
– Врать не буду, особой любви и понимания в команде не наблюдается. Но с тобой они могут появиться. Там такие же пацаны в команде. И большинство из них – твои пацаны. Ты над детьми тут корячишься, а потом передаешь какому-нибудь… вроде меня… и он по-своему начинает переламывать…
Столешников подошел к окну. Его команда уже тренировалась, даже вроде увлеченно, бегают вон, с фишками Зуев работает. Пацан молодец, никогда не пропускает и выкладывается полностью.
Столешников обернулся к замолчавшему Бергеру. Наклонился, уперев в стол сжатые кулаки, веско и спокойно, очень веско и очень спокойно произнес:
– Вот сейчас у тебя появился шанс довести их до конца. Кубок с ними взять. Такое не упускают. Надумаешь, ищи себе замену в детском и выходи моим помощником. Нет…
Шарахнул кулаком по столу. Чего он его, взрослого принципиального мужика, уговаривает?
– Смотри, я тренер молодой… наломаю тут дров, разгребать устанете.
Столешников ушел и уже не видел, как старый немец, улыбаясь, долго смотрел ему вслед.

Глава десятая:
И в беде, и в бою…

Перед входом в «Барабульку» он уже не раздумывал. Бергер, оказывается, был страшнее. Механика с его ребятками Столешников… смущался куда меньше.
Рыба на вывеске смотрела понимающе.
Внутри мало что поменялось. Разве что «План Ломоносова» сменила обычная рядовая попса.
Столешников, бегло оглядев постоянную публику, направился прямиком к бару. Фанаты, оторвавшись от местного «бархатного», уставились на него с тем же недоумением, что и в первый визит. Отлично, сразу привлек внимание целевой аудитории. Где тут у нас подключиться можно? Отсутствует камрад Механик? Не беда, он сам все сделает. Готовы, господа? Хорошо, тогда слушаем…
У «Црвены звезды» отличная группировка, которая не только в стычке отстоять честь команды может, но и другое. Это «другое» Столешников врубил на полную, чтобы все слышали, как сербы поют на матчах. С чувством, с гордостью, красиво, почти понятно для русского уха.
Парни внимательно слушали: кто – забыв про пиво, кто – потихоньку прихлебывая. Они явно не понимали смысл демарша этого странного столичного гастролера. Ладно команда, те контракт подписывали, вынуждены терпеть заскоки своего тренера. Но они-то что?
За спиной кто-то предупреждающе кашлянул. Натянуто, но вежливо. Выключая музыку и оборачиваясь, Столешников понимал, кого увидит. Надо же, не ошибся.
Мрачный, злой и точно не выспавшийся Механик смотрел на главного тренера «Метеора», как солдат на вошь. Мало того, что тот повадился шастать в его бар, – черт бы с этим – место публичное, таблички «тренерам и с тренерами нельзя» не весит. Но он еще и на его, Механика, личную территорию залез. Хозяйничает здесь, музыкой распоряжается.
Нет, этого точно нужно отсюда отваживать.
– Че надо?
– Сможете так?
Механик не понял:
– Так, это как?!
– Как «Звездаши», вот как сейчас играло.
– В смысле?
Когда тебя не хотят слушать, объяснять тяжело. Но надо.
– Да без смысла, петь сможете так?!
Механик чуть отодвинулся. Поменял дислокацию на более удобную.
– Ты чего тут хозяйничаешь, не у себя дома.
Это точно… Раньше Столешников бы просто ушел. Но не сейчас.
– Зато ВЫ – у себя. Это ваш стадион. Это ваша команда. И что вы делаете в этом доме? Срете в каждом углу? Так мы и играем, как вы болеете. Вы подумайте, что вы несете с трибун? Что вы там за пургу воете?!
Столешников оглянулся на остальных фанатов, побросавших свои столы и толпой сгрудившихся поближе к барной стойке. Ударная сила, если че…
– Руки в масле, жопа в мыле, мы работаем на ЗИЛе! Так?
Молчат, молчат… правду им Столешников выкладывает, а правда, мать ее, не всегда приятная.
– Нет, главное, сидит какой-то талантище, все это выдумывает, мозг морщит. А потом такие, как вы, ходите, в тетрадочку это переписываете, учите наизусть, друг другу передаете, в сеть выкладываете. Гордитесь собой?
Гордятся, понятное дело. Поэтому и смотрят на него так, как будто он в душу каждому наплевал.
– Может, на всю страну покажут, как мы тут можем? Тебе сколько лет? Ты для кого все это орешь?
Сухой высокий парняга, лет двадцати пяти, буркнул в ответ:
– А че, молча стоять?
– Пойте! Пойте, мужчины, не смущайтесь. Весь мир так делает…
Что, петь – это не про нас? Мы, типа, суровые и отмороженные хулзы с Новоросса? Столешников оглядел их внимательнее. Так не особо же и хулзы, и «правых» вроде среди них нет, если уж разбираться. Моду поддерживают, стригутся, одеваются… не все, конечно. Юра покосился на неопрятную бороду Механика. Да какая, на фиг, разница? Хулзы, что, не люди, чувств нет?
– Играйте, пойте, дудки, барабаны! Оденьтесь так, чтоб с МКС увидели! Поддерживайте нас! Иначе… Иначе вот это все…
Юра широким жестом обвел периметр зала и слегка офигевших его постояльцев, старые плакаты на стенах, еще со времен Союза… «Зенит» – «Метеор», 43-й чемпионат СССР… фото из девяностых, где улыбающаяся команда «бело-голубых» черно-белая… гитару с незабвенным ликом Че…
– Иначе все это вообще смысла не имеет!
Механик снова кашлянул. Теперь вроде бы без издевки.
– То есть мы начнем петь, а вы начнете выигрывать?
– Мы, может, нет. А вот вы точно начнете выигрывать!
За спиной молчали. Тяжело молчали, но думали громко – слышно, как мозги скрипят. Столешников почти лег на стойку, глядя на главного:
– Это ваша команда и это ваш дом. Между нами… В чемпионате уже много игр упущено. Нам там мало что светит. А вот в Кубке еще пять матчей осталось. Может, возьмем его, а? Вы с нами?!
Кто-то за спиной назвал Столешникова дебилом. Кому-то тут же прописали, но так, по-свойски, чтоб просто заткнулся. А кто-то вдруг вспомнил, что брат у него на трубе играть может, ну, мелкий, двоюродный.
Механик отодвинулся в тень. Только борода дрогнула. И тут Столешников точно не ошибался, бородатый там улыбался, без издевки, без сарказма над ним, приехавшим москвичом. А как будто вспомнив давно вроде похороненную детскую мечту. Чтобы как в Бразилии, чтобы красиво…

Следующим утром Столешников начал тренировочный день первым. Хочешь что-то поменять? Начни с себя. Например, с нормальной разминки.
Раз-два-три, обводка, раз-два-три, обводка… Тяжело… Фу-у-у… Работаем…
Ты умеешь играть? Ты играешь, сколько себя помнишь? Оно всегда в тебе и никогда, слышишь, никогда не уйдет. Если только сам не выгонишь, не замажешь ленью и весом, какими-то неважными через пару лет вещами… Играй, просто играй, это и есть жизнь.
Настоящая, измеряющая время ударами пульса, горячая от бега крови, соленая от пота, заливающего глаза. Это твоя жизнь, живи и делай ее такой, как хочешь ты.
Варю он заметил издалека. Она шла по полю, явно не гуляя или решив срезать напрямую… по газону. Она шла к нему. Вот такая удача… наверное.
– Привет!
Варя засмеялась.
– Привет! Ты меня спиной увидел?
Столешников помахал, дорабатывая. Остановился рядом с ней, запыхавшийся, мокрый и… очень довольный.
– Ты чего так рано?
Варя ткнула пальцем куда-то за спину.
– Дашу в школу отвозила. Ладно… Пойду медкарты заполнять…
И ведь пошла. Эй, Юра, не глупи. Она же тоже… жизнь.
– Да подождут твои медкарты. Кофе пойдем пить… – (оглянулась все-таки) – Я лучшее место в городе знаю.
Что такое? Что за сомнения на ясном лице женщины-врача? А-а-а…
– Трезвый. Честное слово.
Варя улыбнулась. И развернулась к выходу со стадиона. Отлично!
– Сколько ты в Новороссийске? И уже «лучшее место» нашел?
Столешников не ответил, не стоит портить сюрприз.

– Ты уверен? – Варя как-то не очень горела желанием выходить из машины. – Лучшее?
Сложно поверить, когда вместо центра или набережной, тебя везут на окраину, в промзону. А кафешка так и вовсе не достроенная. И при этом тебе уверенно или, вернее, самоуверенно обещают лучшее место.
– Лучшее, – Столешников довольно улыбнулся, рукой поприветствовав явно знакомого азербайджанца. Или армянина? Стыдно сказать, но Варя частенько их путала.
– Почему?
– Сейчас увидишь.
Кофе хозяин сделал и принес сам. Бережно поставил еще совсем новые чашки из «Икеи», отошел. Варя попробовала… попробовала еще… осторожно, чтобы не обидеть хозяина, поморщилась. Столешников понимающе улыбнулся в ответ. Амин, видно, был немного неправильный южанин и кофе варить не умел совсем.
– Странный выбор, если честно. Почему здесь?
Столешников состроил, как мог, загадочное лицо. Долго не получилось, да и Варя чуть не расхохоталась, а смеяться, даже если кофе не очень, вредно. Если кофе как раз во рту.
– Смотри!
Откинул голову назад, глазами выискивая Амина:
– Амин?
– Да, дарагой?
– Что такое офсайд?
Амин задумался…
– Что-то из мяса, да, э?!
Столешников показал жестом, что Амин молодец и обернулся к уже хохочущей Варе:
– Вот поэтому.
Ему нравился ее смех. Или, если быть до конца честным, все в ней нравилось.
– Еще бы ресторан приличный найти, где поужинать…
Варя сделала большие глаза, имитируя удивление. Столешников усмехнулся.
– Да, после ночи, проведенной в твоей квартире, я, по идее, жениться должен.
Она махнула рукой, чересчур легко, показывая, что ничего особенного. Ну да…
– Подумаешь – переночевать пустила. Что ж мне тебя пьяным отпускать по городу шататься?
Юра кивнул, легко соглашаясь:
– Ну да, ты же врач, в конце концов? Обогрела… реабилитировала.
Посмотрел вокруг на разбросанные тут и там коробки каких-то баз, ангары и складские площадки. Когда тебе хорошо, то и все вокруг кажется прекрасным.
Поднял глаза на Варю, ставшую вдруг серьезной. Прямо как тогда, в первый день.
– Спасибо.
– Не за что.
Сложные существа – женщины. Можешь прожить тридцать лет на свете, опыт какой-то заработать, думать, что все знаешь про них. И неожиданно понимаешь: ничего ты не знаешь. Банальная вроде бы мысль. Все мужики рано или поздно к ней приходят, все ее однажды озвучивают. А все равно удивляются.
И серьезно вроде не заговоришь – детством отдает, и играть не хочется.
– То есть, подожди, на моем месте мог быть любой?
Варя мотнула головой, сдув, совершенно как сестра, непослушную прядь.
– Нет, не любой.
Да, глупость сморозил, совсем как лет… в пятнадцать. Тогда простительно было, а сейчас? Сейчас, Юра, надо уже уметь вовремя говорить правильные вещи, не мальчик.
Он и не заметил, как долго смотрел на нее. Именно смотрел, так, как смотрят на женщин, когда вдруг понимаешь: да вот же она! Ты ее ждал, искал где-то, а она просто сидит напротив. А ты только понял и даже сам себе боишься признаться. Вот как сейчас…
Варя смутилась. Даже чуть покраснела, отводя глаза. Женщину не обмануть, женщина такие вещи чувствует сразу.
– Вау!
Вот, блин, опять как пацан себя ведет, честное слово. Но нет сил удержаться…
– Что?
– Ничего себе… Не думал, что у врача-реабилитолога может быть такая улыбка!
Она снова улыбнулась ему так ясно, что он почувствовал себя старшеклассником на первом свидании. Что там недавно говорила Дарья? Школьные годы – это скучно? Сейчас Юрка вернулся туда, с головой окунулся в ощущение ничем не замутненного счастья, когда небо голубое, солнце теплое и эта девочка напротив улыбается тебе одному.
Он неожиданно смутился своим мыслям. Надо же, как раскис. Опять бы чего не ляпнуть. И тут Столешников даже себя удивил:
– Дашке матрас смени, жесткий.
А смех у нее какой!.. Рассыпался звонкими колокольчиками, разбежался по округе, заставив даже Амина, обычно скучающего без гостей, улыбнуться, блеснув всеми своими золотыми зубами.
– Смотрю, вы с ней подружились? Селфи сделали?
Селфи, блин… Нет, не сделали.
– Классная она у тебя. А родители где?
Черт, лучше бы не спрашивал. Глаза не отвела, но они у нее… злые сразу стали…
– Ладно-ладно, не будем.
Варя пожала плечами.
– Да нет, что такого? Нормальная тема. У нас папа есть, просто он… Когда мама умерла пять лет назад, он уехал. Присылает раз в месяц какие-то деньги… Деньги…
Столешников старался не смотреть на нее. Пальцами приглаживал и без того удивительно гладкую скатерку на столе.
А Варя продолжила разом опустевшим голосом:
– С праздниками друг друга поздравляем. А у тебя как?
У него…
Не любил Столешников кого-то близко пускать к себе. Срабатывали дурацкие защитные механизмы. Всю сознательную жизнь ему казалось, что люди хотят оказаться поближе к капитану российской сборной, ну или к обладателю каких-то атрибутов успешной жизни. А до него, Юрки Столешникова, пацана с московской окраины, в восемь лет оставшегося без матери и связавшего свою жизнь с футболом, чтобы быть поближе к отцу – до него, настоящего, никому не было никакого дела.
– Да я… Отлично все, короче.
Она кивнула. Он знал, что обидел ее, но чертовы защитные механизмы уже заворочали своими шестеренками.
– Как всегда емко, откровенно, а главное – все отлично. Больше ничего не хотите добавить к общей картине?
Хочет. На самом деле хочет. Только не здесь, не сейчас.
– Нет, сегодня нет. Я вам, Варвара, за ужином расскажу. Ну что, пойдем таланты воспитывать.
Амин оказался рядом, когда они почти дошли до машины. Держал в руках старенький смартфон, старательно шевелил губами, читая:
– Это, дарагой, кароче… А, шайтан, офсайд, да, это такое положение, определяющее позицию нападающего по отношению к игрокам обороняющейся команды, как вообще недопустимую… Во.
Столешников похлопал Амина по плечу, похвалил.
И только отойдя дальше, не выдержал:
– Портится место.
И она наконец снова рассмеялась.

Глава одиннадцатая:
Мы верим мужеству отчаянных парней…

Столешников стоял у выхода, прислонившись к стене спиной. Слушал, как на галерею стадиона не торопясь поднимается любимая команда. Надо же, все-таки решили выйти на поле и потренироваться. Или что там в последнее время они изображают. Идут? Идут, красавцы…
О чем речь? Столешников прислушался. Вроде как про ребенка, что ли? Ну да, про Ярослава, сына вратаря. Вон он, Марокканец, почему-то оправдывается:
– …а куда я его дену?
Да, действительно, куда деть ребенка мужику с такими деньгами? Расскажи это Галине, через день сидящей на въезде в будке, та бы даже не посмеялась, надавала бы со злости ему по морде, не иначе.
А Раф, видно, жизнью особо не интересуется. Несет, как обычно, ерунду какую-то:
– Ну на продленку какую-нибудь можно один день оставить?
О чем они толкуют, вообще?
Ладно… Столешников дожидаться их выхода не стал. Выбрался из своего укрытия, оценив недоброе выражение на лице у каждого. Команда смотрела на тренера настороженно, с неприязнью, какая бывает от острого чувства собственной вины. Ну что, пацаны, подлянки ждете? Ну, это вы зря, Столешников – человек не самый хороший, но подлость не любит. Все только по-взрослому, все честно. Ладно… поговорим с говнюками? Поговорим, будем из них начинать людей делать:
– Здорово, Вить! Здорово, парни… знаете, что… Я где-то неправ был. Давайте забудем все и начнем заново. Вы же команда. Да, не простая, да, со своим характером, но… Вы все можете, все умеете. Я даже не знаю, чему я вас могу еще научить. Что я вам могу дать? – Столешников прошелся взглядом, как катком, хотя и прятал под безразличием все эмоции… Не, не заметили. – Но практику тренерскую получать мне надо, сами понимаете, люди взрослые. Давайте так, я буду приходить на тренировки, посижу, посмотрю. А вы спокойно работайте в свое удовольствие. Вообще расслабьтесь.
Кто-то из-за спины громко удивился, Муха, что ли, все забывает, как его зовут… беда, беда для тренера:
– В смысле? Вообще не будете тренировать?!
Какое потрясение в голосе парня. Правильно ли он все понял? И, если правильно, то как на это реагировать? Страшновато, видать, без тренера оказаться на стадионе, где, как на ладони, все видно, все и все знают, а тут такое предложение, да, Муха? Ну уйдет Столешников и уйдет, отступные заплатит, хватит аванса с первой зарплатой… а вот каждому из вас за результат, если что, самим ответ держать придется.
Вот и подумайте, как вам такой расклад, прикиньте.
– Ну а зачем вас тренировать? Вы ж не дети. Все можете… сами можете. Раф, дай-ка мяч, дай-дай, он вам, один черт, не нужен.
Он забрал хорошо накаченный, согретый руками Рафа, мяч. Тот его проводил тоскливым взглядом. Ну, что стоим, чего ждем, ребятки? На поле страшно без мячика выходить?
Столешников понимающе закивал:
– Если какие-то вопросы возникнут, ссылайтесь на меня. Скажите, мол, тренер велел силы экономить перед игрой. Штраф ввел: кто тронет мяч – тысяча рублей штраф. Любое касание мяча – штраф тысяча.
Раф недоверчиво покосился на него:
– Серьезно?
Вот Фома неверующий…
– Ну а почему нет? Вить, проследи. В остальном… Главное, на базе не бухайте, чтоб не спалили…
И пошел себе вниз, с мячом. А в спину тихо:
– Подстава какая-то…
Столешников оборачиваться не хотел, и так услышат:
– Доверять надо друг другу, пацаны, доверять!
Ну… он же их не обманул, даже сделал, как лучше. Просто они этого пока не поняли. Ничего, поймут.

На поле они вышли явно не понимая: а что теперь делать-то? Тренировка без мячей? Футболистам? Как бы оно мягче сказать, ведь…
– Вот, сука… – Раф вздохнул. Никто и не ответил.
А что тут можно ответить, когда это все же подстава. Но такая, мать его, тонкая, не придерешься.
Трибуны, обычно просто обдуваемые ветром и обсиженные воронами, когда нет игры, не пустовали. Полностью, само собой, не забиты, только от того не лучше.
– Сколько их? – Зуев, стараясь зайти за громаду Балкона, пытался подсчитать.
– Да человек сто… – Раф помотал головой. И повторил: – Вот, сука!
Столешников постарался, надо думать. Откуда еще на трибунах могли оказаться болельщики, когда нет игры? Их, «Метеора», болельщики. Механик со своей толпой – понятно, но откуда столько детских лиц, довольных и нетерпеливых. Ждут, когда команда начнет класс футбольных тренировок показывать? Без мяча? Можно, конечно, повести себя как хоккеисты на недавнем чемпионате, тупо развернуться и уйти. Можно, наверное…
– Разминаемся, – буркнул Раф, – стыдно уходить.
– Ну, разомнемся… – Петровский покачал головой. – А дальше?
– По ситуации, разминаемся, чего встали!
И Витя, сволочь, все же знал и молчал. Теперь вот усмехается стоит, свисток взял… Ладно-ладно, поняла команда, начала двигаться…
Столешников, сидя на скамейке, кивнул Рафу, показал большой палец: работайте, девочки, работайте…
Люди на трибунах смотрели. Молча, сосредоточенно, чего-то ожидая. Хмуро и недоверчиво глядя на два десятка дураков, которых кормили за свой счет и за которых «болели», как умели. И сейчас терпеливо сидят и смотрят на странную аэробику в исполнении профессиональной футбольной команды.
Раф не выдержал первым, пробежавшись, растянувшись, согревшись, смахнув первый пот, он стал искать глазами мяч. Нашел, уцепился в него, прижатого Витей к газону.
– Тысяча – Раф! – Витя подтолкнул мяч, хитро прищурился, ожидая, кто победит: жадность или гордость.
Тысяча? Крутовато! Ее еще заработать надо. Вон тому дядьке с двумя пацанами на трибуне, сколько смен в порту отпахать надо, растаскивая контейнеры с сухогрузов, чтобы заработать тридцать, сорок, ну, пятьдесят таких бумажек? А ему, полузащитнику клуба, сколько игр надо слить?…
– Да в жопу… – Раф подкинул мяч, подбил коленом, подбил еще, повернувшись к команде: – Кто со мной, ребят?
«С ним» решила половина команды…
Столешников кивнул своим мыслям, глядя на трибуну, где несколько человек болельщиков подбадривали проштрафившуюся команду. Ну, хоть кто-то человеком оказался, молодцы…
Госпожу президента он даже не увидел, а скорее почувствовал. Лариса шагала по дорожке, на ходу радостно улыбнувшись и приветствуя трибуну. Ей помахали уже активнее, кто-то из ребят Механика даже привстал, здороваясь с Ларой.
– А что тут происходит? – она протянула ему несколько папок с данными футболистов.
– Тренируемся.
– Со Смолиным я поговорю, – Лариса не присела, стояла, прямая и напряженная, как рапира перед боем. – Варенникова, Масикова, Додина – в корзину. Вылетят с волчьим билетом за слив с «Шинником».
– Нет, – буркнул Столешников, не отрываясь от начавшейся распасовки и приемов.
– Надо решать. У тебя трансферное окно через три дня закрывается. Если сейчас новых не возьмем, потом поздно будет.
Правильно все она говорит. Он и сам знает. Но…
– Усиливаться надо, но из старых никого не отдам.
Юре удалось ее удивить. Лариса недоверчиво уставилась на него. Ну, да-да, Лариса Владимировна, не стоит думать, что Столешников вдруг свихнулся. Просто…
– Почему?!
Лучший ответ на этот вопрос: потому что. Или: по кочану с капустой. Но вряд ли стоило именно так отвечать своему непосредственному начальству. Столешников усмехнулся, все еще глядя на поле:
– Нравятся они мне. Приятные ребята…
А на поле… а на поле дело пошло.
Парни потихоньку сдавали позиции. Пусть играют пока не все. Зато, сволочи, как играют! Витя, бедный, записывать не успевает:
– Марокканец, с тебя два рубля… Раф… Раф! Понял, да? Раф, семь тысяч… Зорик, три… Зяба, пять… Нет, семь… Три…Марокканец! Я… две!
Ай, умница Петровский, не выдержал все-таки! Игрока в себе не спрячешь, он даже жадность победит! Врубился все-таки! Подхватил, подработал, подбил и вперед, да прямо с радостным криком:
– Депозитом двадцаточку запиши, Вить!
Витя сбился, шевелил губами, вслух повторяя суммы, игроков… Ох, Витя-Витя, забил бы ты на это дело, пусть ребята играют! Взгляни лучше, как Петровский разошелся, в обводку, вышел на удар, красота!
Марокканец взвился с места пружиной, резко и красиво… в левый угол, встречая закрученный мяч… отбил! На угловой, почти не берущийся отбил, зараза такая! И куда только делись его обычная лень и медлительность?
– Видели! – Столешников вскочил, обернулся к трибуне. – Видели!
Конечно, все видели, половина на ногах стоит, кричат, что-то спорят друг с другом, завелись, радуются. Пацаны, что с дедом пришли, вообще чуть на поле не выбежали…Это же другое дело совсем.
Витя, наконец разобравшись, свистнул:
– Марокканец – четыре!
Четыре? Четыре?! Да хоть пять, так и говорило раскрасневшееся лицо вратаря, хоть шесть!
И…
Столешников незаметно и тихо ударил кулаком по ноге. Да, да, пошли остальные в игру, все пошли. До последнего!
А трибуна, как один, стояла на ногах, снимая на мобильники, радостно объясняя что-то друг другу… Хорошо.
Лариса покачала головой, наблюдая за полем. Вроде радоваться должна, а она – темнее тучи. Молча повернулась к Столешникову, а вопросов в глазах – вагон и маленькая тележка. Хотя бы один озвучила, что ли?
В «гляделки» госпожа Вольская проиграла первая:
– Ты ничего рассказать мне не хочешь?
Конкретнее бы спросила, может, и рассказал бы. Столешников пожал плечами.
– Да нет, наверное.
Лариса забрала папки-досье, скрутила в тугую трубку, кусая губы. Плохо, не заслуживает она такого, молодчина же… Но вот что ей сказать? Что он, Юрий Столешников, прикатив в Новоросс на удачу подзаработать, вдруг неожиданно понял что-то важное? И важное это, как пазл, сложилось из многих деталей? Что маленькая девчонка показала ему, что нужно больше доверять своему таланту?
Что команда, все эти парни, на самом-то деле просто потеряли веру в себя?
Что футбол всегда был больше, чем просто игра?
Что за последние два дня Столешников получил от жизни больше, чем за предыдущую пару лет?
Надо сказать, надо… Но не сейчас. Все футболисты суеверные, да и люди тоже. А он только-только нащупал важное, нужное, всем нужное, людям на трибуне, его балбесам на поле, так долго самих себя обманывающих, ему, Юре Столешникову, и тебе, Лара Вольская, тебе, возможно, больше, чем другим.
Он пока помолчит, если она не спросит напрямую. Не надо пока, Лариса Владимировна.
Лариса злилась. Хотя и пыталась держаться.
– Юр… Знаешь… Я почему-то очень не люблю, когда меня за дуру держат. Странно, да? Я прихожу тебя поддержать, а ты тут заднюю включаешь. Что происходит?!
Он посмотрел на нее с сожалением. Всегда неприятно снимать с кого-то розовые очки.
– Ну как тебе сказать… Даже не знаю, с чего начать, – Столешников вспомнил заискивающую рожу Семена, сдержался, чтобы не вспылить. Спокойнее, Юра, говори спокойнее. – Ну, например, с того, что у тебя под носом инкубатор построили. Заводят за копейки слабых пацанов с других клубов, ставят в основной состав и держат год-полтора, не снимая. А потом продают уже, как ценное мясо. Как же, целый год в основном составе человек торчал! Схема отработанная.
Она совершенно точно не знала. Столешников наблюдал, как потрясение стирает краски с ее лица. Вот, Юрий Валерьевич, довелось вам увидеть со стороны: как рушатся в человеке представления о собственной роли в этом мире. Раньше только на собственной шкуре ощущал. Невеселое зрелище, надо сказать. Но лучше уж так… наверное.
Выход ищет, уже ищет выход. Такие, как Лариса, не сдаются, никогда и нигде. А что ты предложишь, госпожа президент, в такой ситуации? Ну на этот вопрос он ответ знает.
– Так убери их…
Убрать? Да убрать – не вопрос… а толку?
– Вон туда посмотри. Что ты видишь? Что они делают?
Лариса замерла, глядя на игроков, настоящих, раскрывшихся на обычной тренировке, нарезающих уже не первый километр по газону и… счастливых.
– Они играют в футбол.
Умница.
– А почему?
Не ответила… плечами пожала. Сказать бы, да вдруг обидится? Они играют не потому, что больше ничего не умеют, госпожа президент. Обезьяну можно научить двор подметать… в идеале.
Они играют по другой причине. Они ее любят, эту игру. Да… как и он.
Только вот ей такую сентиментальность показывать не к чему!
– Потому что хотят. Хотят играть, Лар. Выгнать – проще всего. Интереснее – заставить вот таких вот… во что-то поверить. Чтоб поняли, что они тоже что-то могут. Ты же чуда хотела? Вот и не хрен мешать мне колдовать!
Лариса вздохнула. Тихонько, но он услышал. Села рядом наконец-то, покосилась затравленно, не до конца еще ему веря.
– Великолепно… да что там… блестяще. Просто блестяще!
Сложно ждать другого в такой ситуации. С ее-то командой и местом в таблице.
Ну… придется поверить. Тем более, что…
– А это и не моя идея.
Столешников улыбнулся, кивком показал на кого-то.
«Кем-то» оказался Бергер.
Лариса кашлянула. Выразительно, всем видом показав свое удивление. Вот так-то, госпожа президент.
Столешникову вдруг стало весело. Бергеру костюм, немало провисевший в шкафу, шел как корове седло. Не говоря про галстук. В этом галстуке, возможно, папа Бергера женился на его маме. Хотя рисунок ничего… креативный.
Побрился, непривычно ему, наверное. Порезы заметные, но все равно, куда представительнее. Причесался как аккуратно, не иначе, занял у кого фиксатор для непослушных волос вокруг макушки, все еще торчавших в разные стороны. Ну никакого немецкого педантизма и аккуратности. Совсем.
Зато душа есть.
Бергер, чуть запыхавшись, поздоровался. Мотнул головой куда-то назад:
– Ну… я для своих мальков нашел там одного на испытательный срок.
Лариса вздохнула еще раз. Но ничего не сказала. Хороший у него, все-таки президент. Хоть здесь повезло.
Столешников довольно улыбнулся, вставая:
– Пойдем, команде представлю.
Витя свистнул, созывая команду. Те, уставшие, потные, довольные, собирались под одобрительный гомон на трибуне.
«Метеор» не «Барса», верно. Только ребят в форме «Метеора», многих из них, тренировал этот смешной несуразный тренер, стоящий рядом со Столешниковым. Удивляются? Да пусть себе удивляются, это нормально. Удивления им всем хватит на ближайшее время. Всем.
– В нашем штабе пополнение. Хочу представить вам моего помощника – Бергера Адольфа Алексеевича.
А пацаны – молодцы все-таки: обрадовались, детской памятью своей, первыми забитыми мячами, победой, добытой лет в тринадцать над теми, кого победить не могли, обрадовались, кивая друг другу и улыбаясь.
Бергер крепился, глядя на них сурово и недовольно… но не выдержал и улыбнулся в ответ. Неловко, но от души:
– Ну… Хорош тут фигней страдать, короче! Чего встали, мандалаи? В аквариум бегом!
И команда побежала. Не пошла, растянувшись лентой, а побежала.
Столешников отвернулся, пряча от всех довольное лицо. Этот день совершенно точно остался за ним!
И легонько насвистывая что-то себе под нос, Юра подумал о том, каким был папа Бергера, рискнувший назвать сына, родившегося всего через двадцать с небольшим лет после победы над фашизмом, в честь деда, поволжского немца, Адольфом?
Оттуда, видно, и характер у его нового помощника. Кремень, а не мужик.

Глава двенадцатая:
А песни – довольно одной…

А работа у них началась сразу. Серьезная такая работа.
Стратегия и тактика важны во всем. На войне, в бизнесе, на футбольном поле. Нет их у тебя, значит ты проиграл еще до выхода на газон. Сколько матчей до конца чемпионата? Мало? Хорошо. Мы вцепимся в Кубок зубами и будем держаться. И отыграть осталось всего ничего. Стратегия? Будет стратегия вместе с тактикой. Только сперва – разведка.
Информация управляет миром. Главное – уметь обращаться с ней, разбивать на составляющие, выбирая по-настоящему важное и нужное. Нащупывая слабые места противника, нужно пользоваться каждым доступным источником, от Сети до знакомств. Кто сказал, что выиграть игру проще, чем войну? Цена другая, это главное, а вот спланировать до мелочей, знаете ли, так же сложно.
Особенно, если игроки твои не звезды, играющие в еврокубках, забивающие от середины поля, а самые обычные ребятки, ни разу на иностранный газон и не ступавшие. Только других вариантов нет. Радует одно – они вспомнили, что звездами не рождаются. Ими становятся. Упорство и труд – все перетрут.
А информации, управляющей миром, у них с Бергером достаточно. Это футбол XXI века – все уже давно выложено в Интернет.

С «Авангардом» черноморцы играли частенько. Записей достаточно, сиди, смотри, выискивай огрехи обороны, ошибки нападения, ненадежных игроков. Смотри, Столешников, не жалей глаза, ты еще молод. А Бергер? А ему делать больше нечего, вот и пялится за компанию второй день подряд, чиркает в блокнот, матерится и прихлебывает… Чай прихлебывает. Сухой закон у них теперь.
Бергер ткнул пальцем в монитор, в широкую спину футболиста с баклажанным затылком:
– Сенегалец, видишь?
– Ну?!
– Вот этого сенегальца бери. У него хронические плюс четыре килограмма, но это мы на казенных харчах поправим, блин.
Этого? Надо, согласен.
Что с трансферным окном? Есть еще время, хорошо.
Где там телефон? Сейчас, подожди…
– А ты ноги на стол чего закинул? Фильмов американских насмотрелся? – заворчал Бергер, спихивая ноги Столешникова на пол.
Так, пошел дозвон:
– Ты сенегальца не продал? И не продашь. А знаешь, почему? Потому что уже все знают, что у него хронические три килограмма, которые он сбросить не может… Нет. Нет. Какой пятьсот, ты чего? Скидывай до трехсот. У тебя трансферное окно скоро закрывается. Тебе что лучше – триста кешем или жирный сенегалец на шее? Вот и я думаю. Присылай трансфер факсом. Ага. Вот всем по имейлу, а мне факсом пришлешь…
Кабинет Столешникова пылал изнутри. Двое мужчин азартно спорили между собой, бурно жестикулируя, выкрикивали идеи, злились или, наоборот, горячо радовались, соглашаясь друг с другом. Лариса, пару раз заглянув, согласилась не мешать. Смолина никто давно не видел – это к лучшему. Им тут подлецы не нужны.
Бергер уже у окна, смотрит на тренировку, возвращается к монитору, прокручивает запись давно прошедшей игры, снова у окна, свистит, подзывая:
– В нападение ставим Балкона!
Алексеич, ты чего, с дуба рухнул? В какое нападение?!
Бергер, упрямый, крутит круглой кошачьей головой, настаивает.
– Рост метр девяносто семь. Подпрыгивает, хватается за балкон второго этажа. Мог домушником работать, сука… Головой как кладет, ты посмотри!
Ай, черт с тобой, Бергер, попробуем. Учись, Юра, вдруг выбор правильный? А ты куда сам смотрел?
– Еще успеет по балконам-то полазать…
Бергер доволен, смеется-кашляет в ответ.
Монитор снова самый главный в кабинете. «Авангард», еще «Авангард» и снова он. В глазах рябит от такой знакомой бело-синей формы. Не спутать главное, съемка порой плохая.
Интересно… видел, Алексеич?
Алексеич видел, уже чиркает в блокнот, довольно блестя глазами, выискавшими дырку в обороне курян. А давай отдохнем от него, а? Не, не пойдем на поле, отсюда видно хорошо. Ладно, давай смотреть, что у нас тут творится.
Раф носится по полю, гробит газон – работает по полной. Вот ведь, как мало оказалось нужно человеку, чтобы поверить в себя.
А болельщики на трибунах уже как дома, словно всегда вот так ходили и смотрели на тренировки. Хорошо, команде полезно, они стараются больше, когда чувствуют поддержку со стороны. Не хочется им людей подвести.
– Валерич?
– А?
– А Раф все монетку в бутсу кладет?
– Еще как, всех судей задрал, бестолочь.
– Да и ладно, ему так удобнее, мозолей не натирает. Никогда не натирает.
Игровое плацебо. Надо ему так, пусть клянчит себе монетку. Нужно будет, Столешников сам попросит и отдаст. Надо игроку – будет монетка.
– Вратарь у нас ничего, да?
Бергер чешет подбородок, скрипит щетиной, с грустью смотрит на очередной свой чай, янтарный, с плавающим кружком лимона. Притащил из дома старый подстаканник и стакан к нему, только так и пьет. Каждому свое.
– Вратарь ничего… О, смотри, Юр.
Марокканец, следя за разбегающимся Зуевым, прыгает, почти зацепив мяч, падает, кулаком бьет по неповинной земле.
– Ничего вратарь, рабочая лошадка, сойдет.
Сойдет… самое главное, все правильно сделать. Проблемы личные у каждого есть. С Марокканцем вышло легко…

Играли со СКА. Столешников, уверенный в полевых, не мог понять: что творится с вратарем.
Вот только что, вытащил тяжелый мяч, скрутился, поймав на выходе, упал, прижимая к себе. Набежали ребята, разогнали гостей.
Марокканец выбил, довольный, улыбающийся во весь рот… молодец. Но тут же, дико и нелепо, прозевал мяч. Штанга спасла, а тот и не заметил удара, все косился куда-то назад.
Столешников уже понял, встал, ища глазами Витю.
– Вратарь назад смотрит всю дорогу. Дома ребенка оставлять не хочет, пристроил мячи подавать. Убери его на хрен, чтоб не отсвечивал. После игры друг на друга насмотрятся…
Пока Столешников раздавал инструкции, за воротами появилась Варя. Видимо, тоже поняла. Она стояла рядом с Ярославом и, наклонившись, что-то ему говорила. Женщины-женщины, добрые вы все-таки.
С ребенком разобрались. Марокканец не на шутку перепугался, не найдя сына за воротами, заметался, пока не увидел стоящего с поднятой рукой Столешникова. Другая рука тренера лежала у пацана на плече.

Что только в жизни не случается? Любую мелочь учитывать надо.
Столешников, глядя в монитор, поймал себя на мысли, что уже пару минут он высматривает только Масикова, его номер. Хорошо играет, ничего не скажешь.
Где там Бергер? Снова у окна стоит, на поле смотрит.
– А что с Масяней делать?
Бергер недоуменно оглянулся:
– А чего с ним?
– Дома сидит, отстранили же. Капитан…
– Ну пусть сидит, раз отстранили… Не, поговори с ним… По-хорошему, надо было его сразу выпереть на хрен, чтоб другим не повадно было… Хотя… Выпей с ним, что ли? В баню позови… – Бергер даже вспотел от мечущихся в голове мыслей. – Не, гони его на хрен сразу… Или… Да ну вас обоих на хутор, бабочек ловить. Сами разберетесь.
Столешников хохотнул. Да, сложно, а вот ему каково? Команда есть, тренеры есть, капитана нет. Надо подумать…
– Зуев!
Бергер стрельнул пальцем в окно.
Ну, Зуев, да, бегает вон. Опять в сторону ушел, стоило к нему защитнику подбежать.
– С Зуевым сложно… Боится. Травмы больше всего. От борьбы уклоняется. Тут я сам никогда в кость не шел, убегал. С Зуевым как-нибудь сам…
Ну да, все верно. Это задача тренера – выявлять проблемы команды и решать их.
С хавбеками еще не повезло. Два брата-акробата, елки ты палки. А сам виноват, не бумагу изучать надо было, а смотреть-смотреть-смотреть игры, Юра. Как вспомнит, так стыдно перед самим собой да и перед Бергером.

С «Лучом» рубились натурально. И все вроде бы неплохо, но как выйдет Зябликов справа, то все никак попасть не может. Не то что в створ… хотя бы метрах бы в полутора мяч прошелестел, заставил «лучевского» кипера переживать… Но не идет мяч.
Бергер, бегая по бровке, не выдержал где-то к концу первого тайма:
– Зяба играет справа и ему в старт хочется, вот и делает вид, что с обеих ног может бить, блин. Но он исключительно левоногий, сука…
Менять, оказалось, поздно. Выпущенный Зуев ситуацию не спас. Он танцует свой балет по правой стороне. А сейчас…
– Эти двое! – палец Бергера ткнул в сторону Зябы и Зорика. – Менять их надо. Местами.
Надо-надо, Адольф Алексеич, прав ты.
И так который день подряд. Но толк был. Осталось только разобраться с капитаном. Но тут сам, и больше никак.

Где искать отстраненного игрока? В любимом кабаке, как не крути. Мысли в голове у него сейчас такие, дома лучше не оставаться. На людях хотя бы как-то себя в руках держать станешь.
А где у Масяни любимое местечко, чтобы залить по полной? Говорят, в «Пинте». Любят у нас красивые зарубежные названия. Литром назвать неинтересно, а вот пинтой. И наплевать, что по факту пинта будет пол-литром.
Столешников припарковался прямо напротив окон, выходящих на улицу. Нормально, даже удобно рассматривать, что там внутри. О, не ошибся Раф, правильно навел. А вот и Игорь Масиков попивает то ли нефильтрованное, то ли выпендрежное белое. Обслуживание не очень: у профессионального спортсмена уже три емкости пустые на столике, а никто не убирает. Стыдно не уважать звезду «Метеора».
Столешников смотрел на бар в раздумьях. Выходить ему или нет? Он до сих пор не знает, что сказать бывшему капитану. Решение сложное и его нужно принимать сейчас. С одной стороны, Масиков – предатель, а черного кобеля не отмоешь, как известно. С другой, вся команда не подарок, но он же справился, нашел к ним подход. И к Масикову найдет. А если нет? Не будет времени найти замену – придется брать кого попало.
Столешников выругался. Выбор сложный. А он устал. Смертельно устал.
Настрой на следующую игру изменился, вот что хорошо. У всех, совершенно у всех, и оно замечательно. Зачем Масяня ему сейчас?! Да, нужен, на самом деле, без вранья. Плохо, что звать его приходится в такой ситуации? Да как сказать…
Иногда второй шанс дать нужно. Без него никак. Сам Столешников не такой, что ли? Ему Лариса шанс подарила, сейчас он сделает точно так же. Это правильно.
Масяня допил и рассчитывался. Нормально, разговор надолго не затянется, но хотелось бы пораньше освободиться. И к Варе заехать.
Столешников подошел ко входу, встал напротив, чтобы Масиков точно не прошел мимо.
– Здорово.
А ведь чуть не прошел, уставившись в телефон.
– Здрасьте.
Решение принято. Нужные слова нашлись сами собой. Столешников прекрасно понимал, что Игорь – взрослый мужик, его не упрашивать надо, его нужно соблазнить – ты нужен стае, вожак, нужен… Гордость сыграет свою роль. Масиков вернется, выйдет на поле и костьми ляжет, но покажет хороший результат. Почему так уверен? Да сам он такой же.
– Думаешь, почему я тебя не уволил?
Масяня смотрел в сторону, чуть дергая щекой. Нервничал.
– Мстить будете? Ад устроите?
Столешников вздохнул. Он ждал такого ответа.
– Когда ты бревно на поле, это одно… Ну хрена с тебя спрашивать? А когда ты талант закапываешь… Ты сам себе ад устроил. Причем, давно. Тебе сколько лет?
– Тридцать.
Возраст не мальчика, но мужа.
– Самое время для большого футбола. Завтра в девять тренировка. Уговаривать тридцатилетнего футболиста я точно не буду.
И прощаться не стоит, ни к чему. А завтра день покажет: умный человек Столешников или наивный дурачок.
И, да: ждет Масяню сюрприз в раздевалке. Вопрос один… понравится или как?

Утром стало ясно две вещи.
Игорь Масиков вернулся работать и начал разминаться раньше всей остальной команды. И сюрприз ему понравился. Желтая капитанская повязка на руке говорила сама за себя.
Ну и отлично. Значит, работаем.

Тренировка прошла очень хорошо. Уставшие, довольные, собрались вокруг, как только услышали свисток. В первый раз Столешников видел хотя бы подобие настоящей команды, в первый.
Он должен был что-то сказать. Хорошее, правильное. Но решил оставить до матча. А пока – просто похвалил каждого. Как смог.

Где-то там, снаружи, гудели болельщики «Авангарда». Их приехало много, гости уже почему-то радовались будущей победе. Столешников намеревался их разочаровать.
Ребята, его ребята, сидели, смотря на него, своего тренера.
«Бух-бух», – стукнуло сердце, на какой-то момент вдруг сильно ускорившись. Ничего, это нормально, это просто адреналин.
– Я не знаю, пройдем мы в Премьер-лигу или нет… Не знаю, какие шансы на Кубок… Но мы можем пообещать друг другу, что сделаем все для этого. И я вас прошу только об одном: давайте просто держать свое слово.
Молчали, чуть наклоняя головы. Кто-то смотрел, не пряча глаз. Лица напряжены, сосредоточены. Только Масяня улыбался. Уже очень знакомой, чуть кривой и наглой улыбкой:
– Юрий Валерич, а про «держать слово», это… ну… всего касается? А то вы нам там помните… проспорили… А вечереет уже…
Столешников улыбнулся в ответ.
– Я свое слово держу.
Масяня кивнул, вставая.

Они забили. Они, «Метеор».
На семьдесят шестой минуте недавно купленный сенегалец Демба, ледоколом пройдя в штрафную, выстрелил, как из пушки. Такие мячи не берутся. Вратарь «Авангарда» точно подтвердил бы.
Крик, громкий и невнятный, прокатился по трибунам черноморской волной, разбивающейся в шторм о скалы. Столешников, качая головой, был счастлив. Почти.
– Ма-лад-цы!!! Ма-лад-цы!!! Ма-лад-цы!!!
Ребята бежали к ним, к трибуне, к болельщикам, не дружно, но радостно кричавшим то, ради чего люди и играют за клубы:
– Метеор! Метеор!! Метеор!!!
Слышно, как Масяня Рафу что-то про Кубок кричит. Вот это амбиции! Не то что раньше.
Столешников их радость разделить пока не мог. Принцип – держать свое слово. Бергер из-за этого принципа даже ушел на трибуну, весь матч просидел там. Мол, глупости ты, Юра Валерич, придумал. И потакаешь им. Спор есть спор, чего уж. Он как карточный долг, глупо, но надо отдавать.
Футболисты к нему бегут… все бегут, лица выжидающие.
Видны вспышки фотокамер, и телефоны болельщиков на них направлены. Столешников старался не замечать этого. Он свое слово держит, а все остальное – неважно. Жалко, Лариса потом рассвирепеет.
А как еще, если главный тренер, сняв пиджак, прохаживался по технической в розовой футболке. Да и еще с таким принтом:
«I’m Supergirl».
Хорошо, что никто не умер от смеха.

Глава тринадцатая:
Раз пятнадцать он тонул, погибал среди акул…

Лариса успела вовремя.
Из машины она видела, как Столешников почти что пинками гнал по стадиону Смолина. Догонял, что-то кричал, пару раз толкнул, пока Семен убегал в ее сторону. Лариса стиснула руль, чуть задержавшись в машине. Вздохнула, собралась с духом и открыла дверь.
Смолин сразу юркнул ей за спину. Лара смотрела на Столешникова, ждала объяснений. Хотя и знала, в чем дело… Догадывалась.
– Юра… Стоп, стоп! Хватит! – она обернулась к Смолину. – Давай назад. Быстро!
Когда Смолин, сторонясь, прошел мимо, раскочегаренный Столешников повернулся к нему так, что Семен отшатнулся.
Тренер был зол по-настоящему, таким его еще никто и не видел. Дергалось лицо, с каждой секундой оно становилось еще бледнее, правый кулак сам по себе сжимался, желая добраться до директора команды.
– Ну? – Лариса не выдержала первой.
Щелкнула пальцами, привлекая внимание Столешникова к себе. Не хватало им еще полиции и обвинения в хулиганстве с нанесением телесных средней тяжести.
– Это что сейчас было?! – Столешников начал быстро, от злости глотая слова. – А ты в курсе, что у нас с тобой нет второго трансферного окна? Эта мразь сделала так, что у нас задолженности по уволенным игрокам и настучала в РФС. Хрен нам теперь, а не пополнение скамейки. Понимаешь?!
Этого она и боялась. Боялась, что не успеет приехать раньше, чем он узнает.
– Я в курсе.
Столешников оторопел. Смотрел на нее совершенно круглыми глазами. Видно было, как в его голове все переворачивается с ног на голову. Лариса выжидала, она прекрасно понимала, что сейчас сделает ее главный тренер. Не любит он подлости и грязных компромиссов. Воспитание не позволит ему сказать прямо, по-русски, все, что он думает. Но кричать он будет. Лариса Владимировна приготовилась слушать.
Столешников сжал губы, на смену удивлению вновь пришла злость. Он весь дрожал, вздыхал часто, видимо, собираясь что-то сказать. В конце концов произнес, поворачиваясь к ней:
– А чего ты такая спокойная тогда, а?
Это лучшее, что можно было услышать в такой ситуации. У Столешникова невероятная выдержка. Но и у Ларисы не хуже:
– Есть предложения?
С такими, как Столешников, надо спокойно. Ты не нервничаешь, и он перестает. Юра чуть охладел. Пелена спала.
– Убить его и выгнать отсюда! – процедил он.
– Может, сперва выгнать, а потом убить?
Столешников выдохнул, расслабившись, а Лариса продолжила:
– Директора команды назначил мэр. Выгонять и убивать может только он.
Столешников застегнул олимпийку, поежившись от холода. Раньше он не замечал сильного ветра. Сейчас чувства к нему вернулись и здравый смысл тоже. И как теперь быть? Мэр, папа ее, хороший человек.
Уважал ли он Лару? Да, даже очень сильно. За месяц понял, сколько она делает для команды. Старается, помогает, оценивает, не лезет, куда не надо, направляет в вопросах административки, где Столешников нарубил бы дров.
И все равно сейчас он злился на нее.
– А у тебя никогда не возникало желания сделать что-нибудь без папиного разрешения?
Зачем сказал? Да, со злости, задеть захотел побольнее, из себя вывести. А та даже не дрогнула.
– Возникало.
Хорошо, хоть так. Рассудок так и кричал в голове: успокойся, Юра, не лезь к ней в душу, не надо. Не удержался…
– И какое?
Лара не разозлилась в ответ. Кивнула на него:
– Ты.
Столешников не хотел больше с ней говорить. Не сейчас уж так точно. Развернулся и пошел назад дальше смотреть записи игр, и прикидывать: с кем ему обыгрывать «Торпедо»? А вот натура взяла верх, заставила обернуться и крикнуть давно копившееся:
– Отличный выбор, госпожа президент!
Если бы Столешников не убегал от слов Лары, от самого себя, то он многое понял бы, оставшись… Или хотя бы оглянувшись.
Лара смотрела ему вслед, оперевшись на машину. Вся ее сдержанность куда-то ушла, и видно было, что она невероятно сильно устала. Устала бороться без поддержки и понимания.
Но Столешников не оглянулся.

Решение пришло само, когда Столешников успокоился. Раз Лара сделать ничего не может, поедем к тому, кто может. К ее отцу. Мэру с осанкой и манерами генерал-губернатора.
Если ты звезда, пусть и почти потухшая, да еще и тренер городского клуба, начавшего играть по-настоящему, тебе в чем-то проще. Не надо ждать, пока градоначальник соизволит вернуться, не стоит записываться на прием. Просто… не звонишь в администрацию, а едешь туда. И, улыбнувшись той самой столешниковской улыбкой, узнаешь у секретаря: где Владимир Анатольевич, чем занят, куда поедет.
Мэр находился на одной из глобальных городских строек, которая полностью курируется администрацией. Что они тут строили, Столешников не знал да и знать не хотел. Щит у въезда не заинтересовал, в отличие от кортежа главы Новоросса, выстроившегося на площадке вместе со строительной техникой.
Хорошо быть узнаваемым человеком в небольшом городе. Да, вон туда идите, они там, а можно сфотографироваться, большое спасибо, такая игра была, с сыном смотрели, удачи вам!
Столешников пару раз оглянулся на монтажника, уже пересылающего селфи с очень довольным видом. По душе, приятно так, почти как мягкой кошачьей лапкой, мазнуло подзабытое чувство признания. А ведь начал своего добиваться, вон, улыбка у совершенно незнакомого человека, такая дорогая, если вдуматься.
Мэр с командой находились в самом дальнем углу стройки. Стояли на выровненной площадке под асфальтирование, с кучей планов и проектов в руках. Ни дать ни взять князь Кутузов осматривает поле боя с военным советом.
В чем-то так и было. В выражениях Владимир Анатольевич не стеснялся, возможно, из-за отсутствия журналистов. Уже подходя, Столешников услышал застенчивое бормотание застройщика, старающегося поменьше смотреть на градоначальника. И услышал ответ:
– Сдача через полгода, у вас конь не валялся! Поставщики – это ваша проблема. Не уложитесь в срок, выгоню ссаными тряпками на хрен!
Сурово, да… но в чем-то справедливо. Дай таким горе-строителям волю, так они забудут и сроки, и СНиПы, и как нормальных профессионалов на работу набирать.
Заметили его, серьезный молодец в костюме решительно шагнул навстречу, выставил руку шлагбаумом. Тут популярность уже не действует.
– Пропустите! – Владимир Анатольевич дежурно улыбнулся. – Здравствуйте, Юрий Валерьевич.
– Доброго дня… – Столешников оглянулся на его кодлу. – Владимир Анатольевич, прошу прощения. В приемной сказали, вы до вечера не появитесь…
– Ну что ты… Для героев спорта время всегда найдется, – мэр взглядом отпустил обрадовавшихся застройщиков, вернулся к Столешникову. – Что у вас там? Победа зреет?
– Уберите Смолина, пожалуйста.
Столешников наткнулся на цепкий, жесткий взгляд в ответ. Понял, не срастется. Только отставка Смолина нужна не одному Столешникову, нет. Она нужна всей команде, она нужна и городу с его болельщиками, а раз так… То надо попробовать.
– Как я его уберу? Другого поставить – пока в курс дела войдет, пока разберется, еще воровать начнет… а начнет обязательно…
– Я понимаю… Смолин – ваш человек, вопросов нет. Уберите его. Мы делаем все, чтоб нас заметили. У нас получится. И тогда мы перестанем балластом на бюджете висеть. У нас свои местные спонсоры появятся…
Мэр прищурился, сделал незаметный жест. Они отошли так, чтобы никого вокруг. Вообще.
Владимир Анатольевич улыбаться перестал.
– Юра… Давай начистоту. Ты парень прямой, насколько я знаю… Ты что хочешь? Чтобы городские предприятия в команду вложились? А зачем?
Столешников напрягся.
– В смысле?
Мэр улыбнулся. По-отечески… но с такой иронией, что внутри похолодело:
– Ну выйдете вы… я не знаю… в Премьер-лигу… А дальше что? Можем мы там на что-то рассчитывать? Нет. Кубок можем выиграть? А кому он на хрен нужен? Ты помнишь команды, которые выигрывали этот Кубок за последние 5 лет? И я не помню. А пенсионерам, у которых дома затапливает, потом будешь рассказывать? Что мы Кубок России выиграли?!
Владимир Анатольевич вздохнул и заговорил со Столешниковым, как с маленьким ребенком:
– Юр, ну ты держи себя как-то в рамках, не мальчик уже. Понимать должен, что вокруг вашего стадиона – еще и город есть с людьми, с проблемами… Ты кто такой, чтобы решать – куда городским предприятиям деньги вкладывать?
Обвел рукой стройку и, не глядя на Столешникова, продолжил:
– У нас реальные проекты есть. Подстанция скорой нужна нормальная, детские садики нужны, а футбол – нет. Двести миллионов в год вы нам обходитесь. Двести миллионов, которые реально могут улучшить жизнь людей. Поэтому – мой тебе совет: забудь ты про этот Кубок. А еще лучше – падайте обратно во Вторую лигу. Юра, футбол у нас – это выжженная земля, покрытая трехметровым слоем говна. Никому он тут не нужен. Не понял еще?!
Столешников сдерживал злость, рванувшую наружу. Спокойно, Юра, держи себя в руках.
– Нужен. Может, сейчас больше всего нужен!
Мэр обернулся к Столешникову. Умный, все понимающий, не злой, нет… Рациональный.
– Я двенадцать лет мэр. Двенадцать лет… Ты здесь без году неделя и будешь учить меня город любить? Футбол городу нужен? Это кто решил? Мальчик, который за двадцать миллионов в месяц по мячу промахивается?!
Столешников понял все давно, но чего-то все же ждал. Зря…
– Тактик вы, Владимир Анатольевич, отличный… А вот игра у вас – говно.
Вот теперь можно и идти. И не оглядываться, не надо. Оно и так все понятно. Он и не оборачиваясь чувствовал злобный взгляд мэра у себя на спине.

Мальчик за двадцать миллионов, по мячу промахивающийся…
Куда ехать, если в душе черт-те что, и надо бы голову проветрить? На стадион, куда еще? Поработать с мячом, расписать план дополнительных тренировок по физнагрузке и по вратарям пробежаться. Когда тело вовсю работает, глупые мысли сами собой улетучиваются.
Он переоделся, поднялся наверх, ожидая, что газон окажется пустым. Но ошибся.
По газону бегал Зуев. Все скопившееся мастерство, желание и умение он выбрасывал в тренировке сам с собой. Финтил, бил, подхватывал рикошет и бил снова. С разных углов и положений. И ни разу не промахнулся.
Как играет Зуев, когда есть противник, Столешников знал. Теперь он наблюдал за своим игроком, тихо смотря из подтрибунного, и увиденное ему не нравилось. Почему? Да все просто: умеешь играть, так играй всегда и везде. А не только, когда рядом нет злых дядек, почему-то желающих забрать у тебя мячик, туфелька ты наша хрустальная…
Решение возникло неожиданно. Не самое правильное, далеко не самое лучшее, но уж какое есть. Растормошить его надо, вывернуть наизнанку и склеить, как придется. Глядишь, останется нужное команде и ему, тренеру.
– Зуев!
– А?!
– Пошли.
– Куда, босс?
– Мне «шеф» больше нравится. Погуляем, пойдем-пойдем…
Ох, не зря смотрел на него Зуев с такой тревогой во взгляде. Да, сынок, сейчас злой дядя Юра будет делать из мальчика мужа. Ну, или кого получится.
Оказавшись на том самом пирсе, Зуев остановился. Покосился на кранцы с затаенной болью и предвкушением чего-то плохого. И снова ты не ошибся, мальчонка, тебе точно не понравится. Больно уж ты правильный, аж квадратный, только комсомольского значка не хватает.
Столешников остановился и посмотрел на игрока. Решил без предисловий обойтись, сразу и в лоб:
– Мне интересно просто… Как это у тебя там работает? Вот ты их боишься на поле как… Как что? Как машину, которая может тебя сбить? Или как собаку злую?
Зуев вдруг улыбнулся. Широкой улыбкой совсем недавнего мальчишки.
– Не, я собак люблю.
– Я тоже. У меня в детстве был пес Ярик. Мы с ним в Серебряном бору мажоров кошмарили. Ну, то есть я кошмарил, он – на стреме…
Зуев насторожился.
– А что делали?
Столешников расплылся в ухмылке. Именно ухмылке, такой, что сразу хочется проверить: на месте ли твоя девушка и цел ли твой бумажник.
– Велики тырили.
– А полиция?
Святая непосредственность этот Зуев, дитя нулевых-десятых… Включи голову, вспомни, когда рос Юрий Валерьевич Столешников?
– Какая полиция? Так… менты… Да не парься, Зуев. Тут система такая: если боишься, сдавайся и терпи пинки под зад. Варя подлатает…
Зуев шмыгнул носом, недоверчиво глядя на него. А Столешников уже смотрел на двух рыбаков, нужной кондиции и возраста. И на их велосипеды, почему-то непредусмотрительно валяющиеся в отдалении.
– Здорово, браконьеры! Ну что, оформляемся?
Рыбаки оглянулись, с явным желанием либо послать, либо наподдать. Столешников улыбнулся, всем своим видом показывая, что шутит, добавил:
– Ладно-ладно… выдыхайте, не будем мешать!
Мужики отмахнулись от шутника, вернувшись к самому чудесному занятию на свете. А Столешников… А Столешников, отходя, просто взял и сел на первый попавшийся велик и погнал с порта.
На ходу обернулся к Зуеву:
– Страшно, Зуев? Правильно! Бойся!
Оно того стоило даже ради выражения зуевского лица. Трусишка, зайка серенький, какая у тебя гамма эмоций-то проявилась… Страх, отчаяние, понимание и осознание противоправного поступка, решительность и… Молодец, Зуев, крути педали, пока не дали!
Рыбаки, заметив пропажу, повскакивали со своих мест, пытались догнать свои велосипеды, бежали, разбрасывая снасти. Вслед футболистам полетела банка с червями, еще одна, вопли, угрозы – все это перемежалось отборным русским матом. Но преступники не остановились, скрылись из виду, повернув на дорогу, ведущую из порта в город и были таковы.
Остановились они только минут через пятнадцать, заехав в заросший плющом дворик между уютными двухэтажными домами. Столешников затормозил ногами, проворчав что-то про неисправные колодки. Слез, прислонил велик к стене.
– Ну, Зуев, ты красавец! Если что, с голоду не помрешь.
Зуев, ошалело глядя на него, встал рядом:
– Вы это специально все? Чтобы я… ну… Чтобы мне помочь?
Столешников расхохотался.
– Зуев, ты нормальный человек? Думаешь, можно покататься на чужом велике и стать Марадоной? Если б это работало, я бы уже Барсу тренировал. Или сборную Коста-Рики, как повезет.
Игрок вздохнул.
– А… зачем тогда?
– Весело же, Зуич, весело. Ладно, поехали обратно.
– На фига?!
Столешников даже остановился:
– Вот ты, Зуев, дурак, а? Извиняться, объяснять причины, каяться и просить прощения. С помощью свободно конвертируемых денежных знаков. У тебя бабло-то есть с собой?
Зуев пожал плечами.
– Эх ты, ладно, догоняй, решим как-нибудь.

Глава четырнадцатая:
Надежда – наш…

Под крылом самолета клубились облака, прячущие земной шар. Домой лететь, ехать или идти всегда хорошо. И путь короче… пусть и только кажется, что так. Говорят: дом там, где тебя любят и ждут. А Столешникова всю жизнь любил и ждал только отец.
Перед посадкой тренер проглядел на планшете последние цифры матчей. Все ему нравилось, все устраивало. Сработал их с Бергером метод, разогнался «Метеор», идя по турнирной доске вверх красиво и плавно. Вылететь грозит? Нет. Кубок ближе? Да. Что тогда напрягаемся, Юрий Валерьевич?
Да все просто.
В премьерке, где-то спотыкаясь, где-то наоборот, неудержимо шел на Кубок его… его бывший «Спартак». И подсказывало что-то, угнездившееся в голове совсем недавно: схлестнутся они.

Добрался к отцу быстро. В собственную квартиру решил не заходить. Чего он там не видел? Платит постоянно, все блестит и все прекрасно. Вверх по лестнице взбежал, как в детстве, через ступеньку. С порога почувствовал запах ремонта – шпаклевка, грунт и еще что-то.
Отец открывать не спешил, видимо, занят чем-то. А Столешников мнется в нетерпении, как же давно он здесь не был! Пока отец неторопливо звенел замком, Юра позабыл про приветствия. Сразу с порога заявил:
– Нас трансферов лишили, знаешь? Усилиться не получилось, скамейка совсем короткая…
Столешников прислонился к дверному косяку и огляделся. Обои нарезаны, разложены аккуратными рулонами, стена обработана. Отец взял со стола коробку обойного клея и, рассматривая сквозь очки инструкцию, спросил:
– Что делать думаешь?
Вот как у него это получается? Ты ему про проблемы, а он… а он спокойный, и ты сам вдруг становишься таким же. Наконец-то, глянул поверх очков.
– Не знаю… Может, молодого одного выставлю завтра. Вроде, есть в нем что-то… Но на поле… Не знаю, в общем. Может, приедешь, посмотришь?
Сколько звал-то уже к себе? Не хочет, домоседом стал. А море? Да и ладно, Юр, что мне-то море в мои годы? Пап, врачи у нас хорошие, оказывается, в городе… А у меня и здесь неплохие. Ты, Юр, работай, играй, пусть и не сам, со мной все хорошо.
– Чего смотреть? Себя ставь на игры. Как же они так печатают… в очках не разберешься!
Столешников решил переспросить, так, на всякий случай:
– Себя?!
– А что мешает? Год давно прошел… Ноги на месте. Играть можешь.
В груди Столешникова что-то шевельнулось от его слов.
– То есть просто выйти на поле, как будто не было ничего?!
Отставил, наконец-то, клей этот. Посмотрел строго, совсем как историк школьный:
– А что было? Это же просто игра. Выходи и играй…
Столешников отмахнулся. Не начинай, мол, пап. Тренеру «Метеора» тяжело давались такие разговоры.
– Знаешь, этот молодой, Зуев, он всего боится, смотрит на нас взглядом овцы. Мы ему – давай, не ссы, иди в стык, а самому страшно… страшно…
Столешников вздохнул. Отец смотрел на него, не отрываясь, ждал нужного ответа.
– Я на эти трибуны смотреть боюсь. Ты думаешь, я не слышу, что они говорят, что кричат, что пишут в своих соцсетях сраных? Я эту ненависть чувствую! Слышу я ее, пап… Это каждый день со мной. Выходи и играй?!
Отец смотрел, чуть прищурившись.
– Проехали. Я – тренер.
Отец пожал плечами, сняв очки и крутя их в пальцах. Столешников сильно разнервничался. Заходил по комнате взад и вперед, к двери, передумав, обратно. Собирался сказать что-то, оправдаться или закричать, даже рот открыл. И, тут же, как рыба, захлопнул обратно. Посмотрел на отца. Тот не обращал внимания на метания сына, все читал мелкий шрифт на коробке. И вдруг Столешников понял, как сильно он отца любит, как рядом с ним превращается в маленького мальчика – про себя да про себя, а про папу до сих пор ничего и не узнал. Это ощущение как-то странно растрогало взрослого мужчину, Юра, в порыве какой-то сыновьей нежности, подошел к отцу и крепко обнял его. Не умея сказать самого главного, произнес:
– Пап, да заканчивай ты уже сам. Давай я тебе бригаду найму…
Когда-то очень давно, лет двадцать назад, папа был молодым и сильным. Таким сильным, что Столешников даже и не думал стать, как он. А сейчас, когда он обнял отца крепко, как в детстве, то неожиданно понял: насколько тот постарел… От этой мысли стало страшно.
– Пап…
Тот его перебил, кивнув на обои…
– С бригадой, сын, неинтересно.
Столешников улыбнулся:
– Бесишь ты, вот честное слово!
– Ты тоже.
И они принялись за дело. Совсем как тогда, в девяностых. Рулоны в клее, стены, подгонки. И тренер совершенно думать забыл про будущий матч.

Бергер смотрел за волшебством, творящимся на его глазах. Внимательно, не отрываясь, он пытался разгадать всю глубинную суть перформанса, устроенного Ларисой.
А та, как будто второго тренера здесь и близко не было, пересчитывала деньги. Пачки денег, стянутые бухгалтерскими резинками. Такая же, если Бергер не ошибался, сейчас держала пучок на ее голове. Купюры в пачках были разные – совсем вытертые и только-только из банкомата, номиналы разнились от ста рублей до пяти тысяч. У Бергера заблестели глаза.
Лариса развернула калькулятор, показав ему результат. Тот оторопел.
– Если что, день рождения у меня через месяц.
Лариса сдвинула брови, не оценив шутку.
– Арбитра знаешь, который нас судить будет?
– Дружок мой – тот еще гоблин… Думаешь, надо?
Та кивнула.
– Поговоришь с ним. Четвертьфинал… Важный матч… для всех. «Торпедо» точно занесли… Надо нам как-то уравнять. Скажи, пусть честно судит.
Бергер кивнул в ответ, почти спародировав Ларису:
– Ну… Добро, блин.

Столешников, вернувшийся вчера, был совершенно невозмутим. Родной человек, он и есть родной человек. И поговорили ни о чем вроде и просто так телевизор посмотрели, чаю выпили, но как хорошо на душе.
На стадион в «Химках» Столешников вышел собранный и счастливый. Пусть «Торпедо» дергается, они выиграют, уделают их.
А ребята на поле держались отлично. Трибуны гудели, болельщики, как и игроки, были на взводе. Даже комментатор, и тот был как-то особенно бодр:
– …прекрасный проход Зуева. Этого парня мы еще увидим, я вам гарантирую. Неплохие скорости сегодня, кстати! Еще не Конкорд, но уже и не ЯК-40. И темп авиации сегодня задает именно этот парень. Рывок… и пошел!
Зуев действительно превзошел самого себя. Бежит, несется, но…
– Подальше от ворот, поближе к премиальным, как говорится… – комментировали из будки. – Ну куда? Как же так-то? Жесткий отбор и… Не видят судьи нарушения… Теперь уже «Торпедо» рвется к воротам. Кто это? Лесной… Очевидно уже, что защита потерялась… На вратаря вся надежда. Давай, Брагин!
Марокканец не прыгнул, он подлетел, каким-то чудом схватив мяч. Блестящий сейв. Трибуны ревут, комментатор надрывается. Выбивает мяч. Додин принимает. Столешников еще сдерживался, чтобы не закричать на весь стадион. Вот это да!
– Двадцать девятая минута, дорогие болельщики! Блестящий выход Додина, великолепный! Мяч для английской Премьер-лиги, именно так, заработанный потом и кровью мяч! Да, дорогие друзья, «Метеор», вышедший на космические скорости, их и не сбавляет! Один – ноль, черноморцы впереди! Вперед, вперед, «Торпедо»… если хотите отыграться до свистка на перерыв!
Столешников чуть не прыгал от распиравшей его радости. Но продолжал наблюдать за игрой, не показывая эмоций. Разве что палец большой показал Марокканцу на минутку: пусть почувствует, что тренер рядом, тренер гордится.
Зуев разошелся, опять пошел вперед, в одного, на скорости…
Упал. Срубили пацана. Врач! Где врач?! Быстрее, быстрее! Сколько времени до конца первого? Семь минут? Зуев, родной, ты как? Можешь играть? Давай, давай, Зуич, вперед! Эй, судья! Судья!
Судья! Выпускай игрока, да что ж такое-то… Эй! Игрока на поле! Судья…
Не смог Марокканец, не справился с двумя залетными, прорвавшимися через девять полевых. Зуев рядом орет, болельщики свистят, а судья? Ты куда, блин, смотрел? Куда мне?! Куда? Да в жопу себе засунь свой свисток! Да посижу следующий матч на трибуне, не переживай… Да. В жопу запихни, скот!
Перерыв? Перерыв? Все в раздевалку, мать вашу!!!
Судью он бы дождался, но…
Бергер отпихнул в сторону, заставил уйти с командой, сам остался… Зачем?

Бергер сопел, дожидаясь, когда бригада спустится вниз. Дождался, вцепился в руку арбитру, потянул на себя, вжимая в угол. И в ухо ему прошипел:
– Ты че, совсем?! Деньги взял, а судишь, как не взял, блин.
Забегали глазенки, ох, как забегали…
– Я-то твое верну…
– Ты чего, в лотерею выиграл? Или «Торпедо» занесло так, что в карманы не лезет?!
Он отпихнул его, вырвался… Прижался к уху и так тихо, чтобы вообще никто:
– Ну, чего ты меня пытаешь? Чего ты хочешь? Чтоб я тебе сказал, что это где-то там решили, наверху? Что они не хотят вас в Кубке видеть? Так я не скажу.
Бергер ударил стену, раскрошив штукатурку. Иди давай, блеснул взгляд…
Вот он, арбитр, и ушел. Прямо, с высоко поднятой головой.
Бергер, косясь ему в спину, сплюнул. Ладно, ладно. Надо к ребятам. Юра сейчас может распалиться, надо ему помочь. Он молодец, просто чуть подсказать надо, если что…
И только в раздевалке понял: сегодня Столешников ошибся один раз. С судьей.
– Раф, приклейся к левому центральному! Чуть плотнее с ним играй. Загоняй его под правую ногу в центр, а там его встретят. Он ошибется рано или поздно. Чапа… Не давай своему дышать. Пусть он у тебя бегает, как подорванный! Пусть открывается под передачу. Он и так еле дышит, и хрен его заменят, у них вариантов нет.
Столешников остановился на Петровском, подошел ближе:
– А ты сейчас куда лез? Видишь, он на тебя летит, спокойненько выжди паузу. А ты суетишься, как пэтэушник на первом свидании! Ты же мастер, в конце концов. Насладись моментом. Видишь, что он летит на тебя, на замахе обыграл и все, он в буфет ушел… Понял? Ну, молодец. Зуев?
– А?
– Как нога?
– Нормально…
– Хорошо…
– Вареник!
– Да?
– Косяк свой отрабатывай, время пришло. Помоги ребятам, встреть пятнашку перед штрафной… Понял?
– Ага.
– Молодчина…Так, парни, в кучу встали!
Мокрый и тяжело дышащий «Метеор» сомкнулся. Столешников оглядел каждого, всматриваясь в своих ребят:
– Устали? Да, вижу. Отдохнете, парни. Больно? Стисните зубы, так нужно. Там, на трибунах, наши. Вы знаете, чего они ждут. И вы сможете, верю. Ребятки, пацаны… Сегодня наш день… Наш! И все, вышли, раскатали и ждем следующих. Меня нет? Не ссыте, каждого с трибуны увижу, всем пропишу, если что… Только не за что будет, знаю… Справимся. Справимся?
…
– ДА!!!
– Тогда пошли.
Бергер хлопнул его по плечу, показал большой палец. И прописал леща Рафу, чтоб улыбался поскромнее.

Валера Столешников… Так его еще кто-то называет, живы одноклассники, с кем работал тоже живы. И все интересуются: как Юра-то? Да видели, молодцы его, играют, прям развернулись… Сам он как?
Как-как… Видит же, как сыну тяжело. Да, сложилось так, что на руках не держал почти, и что? Вырастил, всегда рядом был, не обманешь, даже если вон, как сейчас, рожа непроницаемая на трибуне.
А время идет, а время бежит.
Почему сейчас не с ним? Надо, и все тут. Не нужно сейчас Юре видеть, что с ним да как. Пусть он жизнь свою строит, ему еще долго жить. Вот и смотрит их матч по кабельному.
Жалко, девушку свою не привез. Да и не сказал ничего, но не дурак же, хотя лет много. Оно сразу заметно. По разговору, по глазам, по желанию высказаться. Молчит? Да и пусть молчит, лишь бы ему хорошо было.
Сколько там еще? Всего восемь минут… семь уже. Ну, ребятки, не подведите, что ли…
…
– ГОЛ! Г-о-о-о-о-л!!!
Какой молодец! Красавец! Кто это?
Петровский? Какой ты молодец, Петровский!
А теперь не рискуйте, не надо, вам еще играть и играть впереди. Да, вот так, отошли назад, встали, закрыли штрафную. Мальчишка тот, как его… Зуев, Юра говорил, играет. Трусит, но играет как хорошо…
Стойте, парни, стойте…
Фу… свисток.
Ох, как же оно все тяжелее и тяжелее. Вода где? А, вот поставил же…
Диск, иди сюда, выезжай… ну что за чертова шарманка… Записал? Ладно, проверим… Записал, вся игра здесь. Коробку не убрал? Нет, ну и хорошо.
«Метеор» – «Торпедо» 2:1.
Вот так хорошо. И на полку, к остальным…
Вот она, вся Юркина футбольная жизнь. И спартаковские матчи, и английские, и за сборную. Все здесь, аккуратно подписано, стоит. Даже видеокассеты есть, все никак не оцифрует… Да и зачем? Видеомагнитофон вон, пылится, хороший, настоящий японский. Сын купил с первой клубной зарплаты, принес, даже радовался, кассет накупил сразу.
Он улыбнулся, глядя на старенькую фотографию, где вдвоем с Юркой, а тот с мячом и в майке ДЮСШОР. Сколько ему тут? И ведь не вспомнить, если на обороте не посмотреть. Обидно, многое как-то начало… стираться, что ли? Ай, ладно, все равно записано важное, не сотрешь. Надо только оцифровать кассеты все же. Надо… успеть бы.

Глава пятнадцатая:
…И влюбился, как простой мальчуган…

Зуев лежал на столе после рентгена. И совершенно точно не хотел вставать. Он хотел бы и дальше валяться и умоляюще смотреть на Федора Андреича. Как будто тот волшебник. Сейчас достанет свою волшебную палочку, взмахнет ею, и раз… вернет здоровый голеностоп. За одну секунду.
Гришко вздохнул, поймав взгляд, и вернулся к рассматриванию снимка.
Столешников ворвался внутрь, заведенный и жаждущий какой-то справедливости. Зуев, испуганно дернувшись, тут же оказался прижатым к столу. Тренером.
– Чего у него?
Гришко повернул снимок:
– Дернул связки. Полный сустав крови.
Столешников понимающе мотнул головой. Сустав, говоришь…
– Оставьте нас, пожалуйста…
Зуев, не дождавшись ухода Гришко, начал оправдываться, сбиваясь и глядя на тренера с неподдельным страхом:
– Защитник в стык пошел, я убегал и…
Столешников соглашался, кивал, сочувствующе гладил Зуева по голове, дожидаясь, пока за врачом закроется дверь. Дождался.
– А ты здесь при чем? Ты играть должен. Не ссать в штрафной, а идти и забивать! Доволен, что ножку повредил?! Нравится, когда жалеют? Где у тебя болит? Здесь?! Или здесь?!!
Зуев молча отпихивал его руку от собственной ноги. В глазах стояли слезы. Наконец не выдержал:
– Хватит! Хватит!
Столешников отпустил ногу и, наклонившись к Зуеву, пальцем постучал ему по голове:
– Вот тут твоя проблема! Зуев, вот тут!!! – Палец стучал, жесткий, скрюченный когтем. – Не в ноге, а вот здесь. И пока ты не разберешься, никакие велики тебе не помогут!!! Слышишь?! НИКАКИЕ!
– Можно вас на минуту?
А это еще кто? Столешников обернулся и только тогда заметил Варю. Хотел что-то сказать…
– На минуту, Юрий Валерьевич… В коридор. Пожалуйста.
Хорошо, в коридор, так в коридор.
Выйдя за дверь, Варя резко обернулась, едва не столкнувшись с ним, выходящим следом, лбом. Гневно сверкнула глазами.
– Обязательно было именно его выпускать? Даже мне понятно, что он не готов!
Не готов, не готов… Он тренер, а не психиатр, хотя в данной ситуации психиатр был бы полезней. И, блин, не сделал ни черта да еще и повредился…
– Когда его починят? Две недели? Три?!
Варя недоверчиво наклонила голову, смотрела, как на чужого, словно не Столешников перед ней, а кто-то опасный и незнакомый.
– Вот так взять и починить, да?
Столешников с досадой посмотрел на нее. Чего непонятного?
– Ну… да.
– А не починим, так нового соберем? Как Лего-человечка?!
– Было бы, знаешь, даже здорово…
Она ткнула его в плечо. Жестко и достаточно сильно для женщины.
– Юра, ты не в симуляторе. Это люди живые. Они ломаются иногда. Им страшно бывает… Больно… Обидно… Ты подумай, что ты с этим пацаном делаешь. У него и так полная башка страхов, а ты еще сильнее прессуешь… Еще-еще-еще… Что ты там себе решил? Надавишь на него, и он рванет играть? А если нет? Если ты его совсем сломаешь? Если…
Столешников вдруг понял, что сейчас он ее потеряет. Прямо сейчас.
Женщины часто ошибочно считают, что мужчинам все просто. Все. Ухаживать, говорить комплименты, признаваться в чувствах. Сделал дело и пошел. Все просто.
Им бы хотя бы раз первыми сделать шаг навстречу. Первой прикоснуться к щеке, первой поцеловать. Когда сердце в груди стучит отбойным молотком, когда боишься увидеть в глазах что-то брезгливое или непонимающее, когда тебе не ответят…
Но мир устроен так, что первый шаг делает мужчина…
Столешников и сделал. Не стал дожидаться «если», не стал бояться, просто прижал к себе и поцеловал. Зажмурившись, чтобы, если что, не увидеть в Вариных глазах…
Ее губы ответили. Сразу, как будто ждали.
И никто бы их не упрекнул за отсутствие романтики в нескольких минутах, потраченных на дорогу до гостиницы Столешникова… Так нужно. И они взрослые люди.
И им даже удалось немного поспать. Но первое, о чем подумал Столешников, едва открыв глаза, что жизнь – страшно короткая штука. И жить ею нужно здесь и сейчас, не откладывая на потом ни единой минуты счастья. Особенно, когда такая луна за окном… И если Варя рядом…

Лунное серебро холодное и чистое. Проникая внутрь, сквозь не плотно прикрытые тканью окна, растекается, колдуя, вдоль стен, превращая обыденное в волшебное.
Лунный свет тихонько вползает на одеяло и, следуя за твоими пальцами, осторожно касается женских плеч. Он еще боится дотронуться в полную силу, боится своим холодным прикосновением обжечь нежную кожу. Ты тоже боишься. Боишься, что пальцы твои, вдруг ставшие холодными и жесткими, слишком грубы и слишком настойчивы.
Она еще спит и не видит, как вы с лунным светом колдуете рядом, то решаясь, то отступая. Она еще спит, но уже чувствуя ваши движения, чуть слышно вздыхает во сне. Может быть, ей сняться далекие, никем не открытые страны с белыми берегами, широкие улицы незнакомых городов. Может быть, во сне она идет по ним, счастливо улыбаясь, и ей хорошо. И, может быть, с одной лишь тысячной долей вероятности, ей хорошо, потому что рядом ты.
Ты ловишь ее сны, надеясь по едва заметным движениям плеч, биению жилки на шее, дрожанию губ, понять, определить, есть ли хоть крохотный шанс, что и там, во сне, она принадлежит тебе безраздельно. Что ты волен в любой момент этой дикой жажды, что разбудила тебя перед самым рассветом, одним касанием получить ее обратно.
Жажда сильнее твоего страха. Она питается лунным светом, запахом женщины рядом, ее сонными вздохами. Она растет, течет по венам, согревая твои пальцы, заставляя гореть, желать, заставляя прикоснуться. Она делает тебя неосторожным, жадным, властным. Она заставляет тебя торопиться получить, потребовать, завоевать… И вот ей становится тесно в твоих венах, и она уверенно прогоняет женский сон.
Нет никого прекрасней женщины, проснувшейся сейчас в твоих объятьях. Нет ничего прекрасней глаз, открывшихся тебе навстречу и удивления в них, сменяемого на узнавание и ответное желание. Нет ничего прекрасней всепоглощающей жажды, разделенной на двоих, взаимных прикосновений, жарких, жадных, осторожных, легких. Нет ничего прекрасней страсти, возвращенной тебе каждым движением. Нет никого прекрасней женщины, что сейчас в твоих объятьях.
И миг, когда вселенная оглушено смолкнет и сгинет, оставив в безмолвной пустоте только эту комнату, эту постель, защищенную лунным светом, и вас, цепляющихся друг за друга, чтобы вместе упасть, подобравшись к самому краю пустоты, этот миг и есть жизнь.
Лунный свет умер, застигнутый врасплох поднимающимся с востока рассветом. Свежий утренний бриз, приподняв штору, залетел в окно, принеся с собой слабый соленый запах моря. Она опять спала, пристроив голову ему на плечо. И снова тихонько вздыхала во сне. Он знал, что ей снятся далекие, никем не открытые страны с белыми берегами, широкие улицы незнакомых городов. Она шла по ним, счастливо улыбаясь, и ей было хорошо. Потому что, мимо чужих домов с нагретыми солнцем крышами, мимо сотен чужих лиц, навстречу ей спешил он.

…Утро может быть разным. Даже если идешь домой.
Варя заходила осторожно, стараясь не зашуметь. Даша – девочка умная, но приличия все же надо соблюдать… Приличия, слово какое смешное.
Ой…
Даша стояла в проеме коридора: ноги расставлены, руки в бока, взгляд каменный, тяжело прижимающий к полу. А Варвара не успела приготовиться. Влипла.
– Дашка… Господи, как ты меня напугала!
– Ну, привет. И где ты была?
Варя не смогла сказать правду, соврала:
– В магазин пошла…
Даша укоризненно покачала головой, прищурилась ехидно. Варвара почувствовала, что ложь не прокатила.
– Я с шести не сплю.
– А это плохо, что ты с шести не спишь. Завтракала?
Даша в ответ промолчала, продолжая изображать из себя рентген. Ой, да пусть смотрит…
Чайник, плита, холодильник… В магазин она ходила, Варечка, ты как школьница, честное слово.
– В школу собирайся, Даш. Что тебе приготовить? Кашу?
– Он признался?!
Господи ты боже мой! Ну что за ребенок!
– Кто и в чем?
– Варя! Хорош уже! Серьезно тебя спрашиваю!
Так… манка осталась, хорошо. Черт, она же не любит манку…
– Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Я допоздна работала, а утром встала и пошла в магазин.
Даша постучала пальцем по столу, привлекая внимание. Ну, что ты колотишь?
– И где покупки? Что купила?
Блин-блин-блин…
Как же ей объяснить? Она маленькая, понимает все, да… Но такая маленькая! А Юра ей нравится, она даже не обиделась на него в первый раз. А если ничего не получится? Кто она, и кто он? Мало ли врачей-реабилитологов ему встречалось или просто поклонниц? А она, дура, размечталась, напридумывала себе уже… историю с географией.
– Дашк… Ты еще маленькая, я не могу с тобой разговаривать о таких вещах. Не пытай меня, пожалуйста.
Пожалуйста-пожалуйста, ну…
В глубине души Варвара знала, что увещевания бесполезны.
– У тебя щеки горят, и глаза по пять копеек! И… ты, по-моему, еще худее стала!
Ты ж моя Шерлок Холмс…
Иди-ка сюда, зараза мелкая!
Варя сгребла Дашу, прижала к себе, заглянула в лицо «пятикопеечными» глазами. Ох, Дашка-Дашка, твоя сестра такая дура, такая дура…
– Ты влюбилась! У тебя на лице все написано!!!
Все-то ты знаешь, физиономист доморощенный!
– Даша! Мы работаем вместе. Если кто-то узнает… Может так случиться, что меня начнут воспринимать как-то… ну… неправильно… понимаешь?
Дарья сделала рожицу. Такую простую и понятную, детскую, недоумевающую:
– Какая-то ерунда! Это все неважно, если вы друг друга любите!
Любят? Эх, Дашка! Если бы все было так просто на этом свете. Целует – значит, любит, любит – значит, все неважно…Жизнь сложнее.
– Давай не будем пока это обсуждать, хорошо? Иди сюда…
Так здорово – просто посидеть со своим ребенком в обнимку. Да, ее ребенок, пусть и сестра.
– Тебе яичницу с колбасой или с помидорами?
– Мне просто яичницу, а тебе с колбасой и помидорами!

Счастье – это всегда очень просто. Утренняя яичница с разговором по душам на десерт. Младшая сестра, без слов всегда знающая, что с тобой происходит. Ожидание чуда, которое обязательно произойдет…

Столешников вышел из гостиницы. Прищурился, глядя вокруг, довольный собой, жизнью, солнцем, городом, – всем…
…Бывает момент, когда ты вдруг совершенно точно знаешь: сейчас все изменится. Изменится полностью, сразу, неотвратимо и безвозвратно. Такое случается редко, но случается. И, глядя на незнакомый номер, высветившийся на смартфоне, Юра вдруг ощутил вкус пепла во рту.
Он ответил. И с этой минуты мир, каким его знал Столешников с восьми лет, перестал существовать. Он растерянно посмотрел вокруг. День превратился в бесцветную версию самого себя минутой до… Автоматически поднял руку, заметив показавшихся вдалеке болельщиков, идущих с утра смотреть тренировку. Второй рукой ощупал содержимое кармана.
Когда такое случается, нужно немного: документы и деньги. Но лучше бы таких случаев не было вообще.
Зачем он поднял руку? Помахать Механику с его парнями? Или потому, что увидел машину с шашечками, разворачивающуюся в его сторону? Такси, такси…
Аэропорт.
Самолет.
Облака под крылом.
Москва.
Аэроэкспресс.
Снова такси.
Больница.
Врач.
Слова…
Все. Отца больше нет.
Все.
…

Она знала, где его искать. Наверное, потому что знала его. Чувствовала, куда Столешников мог спрятаться от всех. Где закрылся, чтобы не искали.
Кафе у Амина так и не открылось полностью, и людей не было. Амин сидел, пил свой кофе, кивнув Варе и показав куда-то за само зданьице. Да она и так слышала.
Данг! Данг! Данг!
Странный звук. Футбольный мяч так бьет, но… Но она давно такого не слышала. На тренировках и на играх мальчишки работают какими-то другими мячами, более звонкими, и звук у них более… пластиковый, что ли. А этот звук был… настоящим, да, настоящим. Знакомым с самого детства, наверное. Когда ребята во дворе гоняли такой же, оставшийся еще у кого-то с Союза.
Ну да… этому мячу сколько лет? Чуть меньше тридцати? Коричневый, кожаный, с латками, вздувший буграми швов и с родной старой камерой, накачанной вполсилы, чтобы не лопнула.
Столешников бил в стену, подхватывал, бил еще и еще. Набивал, принимал головой, подбивал, снова подкидывал и бил, бил… Варю испугало то, что за этими движениями не было никаких эмоций. Не человек, автомат.
Как к нему подойти? Как найти слова, способные перебить этот дробный звук подбиваемого мяча?
Она не знала.
– Юра…
Обернулся. Лицо, как каменное, глаза ледяные. Господи…
– О, привет. Как ты?
Юра…
– Я хорошо, я… Юр, не знаю, что тебе сейчас сказать, как помочь, Юра… Понимаю, как тебе сейчас…
Столешников моргнул.
– Нормально. О Зуеве думаю. Надо чего-то с ним решать. Но с такой ногой в полуфинал… порядочный риск, конечно. Команда нормально? Ничего, что меня так долго не было?
– Юр, все же в курсе. Масяня даже за тобой лететь собирался.
– Зачем?
– Чтобы помочь. Ты в порядке?
Столешников смотрел сквозь нее.
– В полном.
Варя хотела сказать что-то, хотела… Может закричать? Закричать громко, в полный голос и не замолкать, пока он ее не услышит?
– Я побуду еще какое-то время и приду.
– Ну… я тогда пойду, на базу?
Он кивнул, сразу же, не задумываясь:
– Да. Варечка, конечно…
Она растерянно кивнула и, развернувшись, пошла. Ей вдруг стало холодно. Иногда в горе никто не нужен…
Стой, Варя!
Стой, сказало что-то внутри. Вернись! Так не бывает!
Настоящие мужики не плачут, ты же знаешь. Они же настоящие мужики, им нельзя. Но если в радости вместе, то почему в горе никто не нужен?
Столешников подкинул мяч, подбил коленом, еще… Тот слетел. И…
Данг! Прямо в стену.
Данг! Тот отлетел куда-то в траву, спрятался.
На! Кулаком вместо мяча прямо в стену, на, еще. Еще!!!
В порядке?!
Варя вцепилась в плечи, потащила в сторону, пока не сломал себе что-нибудь, пока только руки в кровь. Юра отмахивался, глухо, через зубы, бубнил, как заведенный.
– В порядке я, в порядке, слышишь, в порядке, да пусти ты меня!
Отвернулся, вздрагивая сразу всем телом, замер на пару секунд, сглатывая, стараясь удержаться, снова вздрагивая, часто-часто дыша и еле сдерживаясь. Развернулся, уже не стыдясь ни мокрых глаз, ни слез, бегущих по грязному лицу:
– Я ему сто раз говорил, ну набери ты, позвони… Что сложного? Все время думает, что я занят, что у меня дел до фига, что он отвлекает… Чушь какую-то несет! Играй, Юра, играй! Мамы нет уже сколько лет, и он еще… Постоянно, одно и тоже, все сам по себе. Все в себе! Внутри! Ну чего сложного?! Ну набери ж ты меня! Ну, набери просто! Если я занят, я же перезвоню, так?! Приезжаешь к нему и… Иди на поле… Иди играй… Играй! На! Вот он я, играю!
Столешников достал мяч, подкинул и врубил в стену.
– Вот! Играю! Я! Играю!
Подошел к ней, взялся за руку. Сильно сжал, не замечая, что делает ей больно. Она тоже не замечала.
– Медсестра за ним ухаживала, нашел ее, расспросил… говорит – он запретил рассказывать о диагнозе! Запретил! Чтобы не отвлекать меня от важного сезона здесь… Важного сезона… Здесь…
Иногда, все, что мы можем дать человеку, это только тепло. Неправда, что в горе никто не нужен. Если ты не нужен человеку в горе, то ты не нужен ему никогда.
Столешников, вцепился в Варю, уткнувшись ей в плечо. Она молча гладила его голову и ждала. А Столешников плакал.

Глава шестнадцатая:
Раз пятнадцать он тонул…

Как уже было сказано, человеческое счастье – штука простая… Стоит только один раз это понять. Если не поймешь, то хоть убейся, стараясь делать лучше-больше-круче, а счастливым не станешь.
Что есть счастье именно для него, Механик понял уже давно.
Мужское счастье меряется разными способами. Лошадиными силами и литрами под капотом. Объемом и рельефом бицепсов с трицепсами. Количеством бумажных и электронных знаков на счетах. Настойкой «боярышника на спирту» с утра или бокалом вина за ужином. Параметрами части тела, которую в приличном обществе обсуждать не принято. Длиной и стройностью женских ног, которых в приличном обществе обсуждать как раз приветствуется.
Иногда настоящее счастье меряется редкими минутами из твоей жизни.
Не смогли они уехать в гости к маме, в Ахтырскую? Это плохо. Но мама поймет, она – мама. Зато у него есть целый день с сыном. Целый день, где они только вдвоем.
Купить по дороге на стадион корзину панированной курицы полковника Сандерса и сожрать ее, хрустя пластмассовой корочкой, счастливо и довольно размазывая на языке сырный соус? Десять минут удовольствия, разделенного с сыном, когда обоим наплевать на вредность, калории и прочее, о чем бесконечно предупреждают экранные диетологи. Разве кто-то из них положит в копилку его личного счастья целых десять минут общения с сыном, как это сделает вредный, но чертовски вкусный фастфуд?
Или удовольствие от похода в спорт-магазин в выходные, к которому заранее готовятся всю неделю, когда сын нарочито-равнодушным тоном спрашивает вечерами: «Ну что там у них с воскресными планами, не поменялись ли? И как с деньгами, получится?». А он успокаивающе хлопает пацана по плечу: «Порядок, сын. Договор дороже денег.».
А потом в воскресенье долго и с толком выбирать маленькую подвесную грушу с боксерками. И незаметно поддерживать ее за низ, шагая сзади, когда твой ребенок с гордым «Я сам!», пыхтя и шатаясь под весом, пытается затащить ее на третий этаж. Без лифта, разумеется. Это тоже надежно спрятано в личной копилке.
Механик почесал бороду и улыбнулся.
Их ждет отличное холостяцкое утро, когда все происходит так, как нравится им с сыном. Вдвоем. Сварганить с утра нормальную мужскую яичницу, нарубив туда кусок холодной курицы, немного грудинки и пару ломтиков колбасы. И, включив на ноуте «Clutch» , вкусно чавкать и хрустеть, разглядывая бородачей, сурово перебирающих струны и горланящих техасский рок-н-ролл. Это тоже счастье.
А еще понять простую вещь – сын-то уже вырос.
– Пап… а можно мне с вами на «План Ломоносова», когда вы снова поедете? Ну, в Москву?!
И слушать, как он, думая, что никто не слышит, мурлыкает под нос «Киберпанк», рубясь с артой где-то в пиксельно-сетевой Северной Африке.
Мужское счастье – очень простое. Механик это знал.
А счастьем, чтобы не расплескать его просто так, надо делиться. Особенно, если кто-то нуждается в помощи.
– Пап?!
– Чево?
– Ты футболки сам погладишь или мне?
Сам. Он сам погладит, матч сегодня важный. Их холостяцкий вечер закончится на стадионе. А что, если руководишь фанами, так теперь с сыном на футбол не ходить?!
– Ты поиграй, я в одно место схожу…
– Куда?
– Надо. Все, ушел.

Механик любил свой город. Небольшой, солнечный, морской, зеленый, пахнущий ветром, югом и солью. И менять его на какой другой не захотел бы. Не родной? Был не родной, стал свой. Давно уже стал. А сейчас и еще один повод есть его любить, хотя еще полгода назад и мечтать о таком даже в голову не приходило.
Приятно думать, что сейчас, когда уезжает клуб, а вместе с ним и они, теперь просто болельщики, на гостевые игры, «Барабулька» всегда полная. Народ ходит, смотрит, болеет. Да везде и все вдруг заинтересовались своими городскими футболистами.
Казалось бы – кому какое дело? Забот других нет, что ли? Пенсии, зарплата, цены на продукты, ЖКХ, одеться-обуться, в отпуск, как все нормальные люди два раза в год, да не у нас, на Черной балке, а хотя бы в Тай, чтоб все включено… Да?
Счастье, оно такое. Дает о себе знать там, где ты и не ждешь. Что тебе за дело до двадцати дураков, гоняющих мячик по полю, и еще двух, пытающихся его поймать? А вот ведь, как вышло… За полтора месяца город вдруг зажил футболом. Бело-голубое повсюду. Даже там, где раньше не было никогда… Например, от флажка «Метеора» на киоске с газетами, вывешенного неделю назад, даже настроение становится еще лучше.
Любое утро неповторимо. И прекрасно само по себе. Даже страшное, просто сразу этого никогда не понять.
Открывая глаза под будильник, дверной звонок или орущий телефон, ты еще не знаешь… Ты никогда не знаешь, что ждет тебя сегодня.
Иногда это почтальон с телеграммой. Такое утро не вычеркнешь из памяти. Оно сидит гвоздем в твоей голове, хотя прошло двадцать лет. И он жил без отца куда больше, чем с ним. Только два с лишним десятка лет, один черт, не вычеркнули из памяти отцовского запаха сигарет и машинного масла с соляркой. Два с лишним десятка лет он помнит его волосы, торчавшие одуванчиком после душа.
Наверное, еще и поэтому он так любил проведенное с сыном время, словно наверстывал, проживал все украденное судьбой у него самого. Сколько светлых утренних часов судьба задолжала ему за двадцать лет? Сколько суровых мужских разговоров (только мальчики!), походов на футбол, ночных молчаливых рыбалок? Он часто думал об этом. И еще чаще – о том, что постарается сделать все, чтобы его пацану думать о таком не пришлось никогда.
Именно поэтому он не лез в бессмысленные фанатские разборки, ограничиваясь разминкой голосовых связок на трибуне и литрболом в родном баре. Когда на чашах весов чья-то разбитая, раскрашенная не в твои цвета рожа, или сын, до последнего ждущий тебя на кухне с остывшим чаем, выбор очевиден.
Утро всегда разное.
Иногда проснувшись, он вдруг чувствовал себя ребенком. Вспоминал, как каждый день рождения, едва открыв глаза, сразу засовывал руку под подушку, в поисках подарка. Тогда самые простые вещи легко превращали жизнь в сказку. Простенький серый дисковый плейер открывал дверь в целый мир, поющий в унисон твоим шагам и мыслям.

А когда просыпался у мамы, надолго замирал и старался не открывать глаза. Так легче было представлять, что тебе тринадцать, и на кухне шипит, позвякивает и до одури пахнет приготовленный мамой завтрак. И ее необыкновенно красивые руки мягким касанием пройдутся по его щеке, взлохматят вихры, скользнут на шею, легко подтолкнув к столу. «Ешь давай!». Он и до сих пор не знал рук, красивее маминых, уже в мелких насечках морщин, по-прежнему мягких, пахнущих тестом и молоком. И до сих пор они лохматили ему вихры и ласкали заросшую щеку. И это наивысшее в мире счастье.

Каждое утро доброе. Есть горячая вода, теплая постель и чертовы тапки? Вы самая счастливая частичка Вселенной. Вставайте, радуйтесь жизни вокруг и берите все, что это утро для вас приготовило. Ведь его больше не будет.
Этого самого утра.
А если у кого-то вдруг оно такое же, как у него двадцать лет назад?
То он просто постарается сделать хорошим хотя бы вечер. Вечер их полуфинала.
Его ждут, в него верят, и полуфинал должен стать праздником для всех. Даже если кому-то сейчас очень и очень больно в душе.

К обеду все было организовано, включая доставку. Механик, довольный, как слон, перед домом зашел на базу.
База ходила ходуном, тренировалась петь новую песню а капелла и немножко выпивала. Ну, как идти на «мяч», без дозаправки? Для бодрости и куража, само собой. Даже менты в последнее время особо не цеплялись к фанатам, а фанаты старательно не давали повода это делать.
Жизнь вокруг можно менять… как в старом-добром «Человеке с бульвара Капуцинов». Механик фильм ценил, любил и выводы из него делал правильные. Если уж у них градус пошел с минуса на плюс, надо поддерживать это начинание, но осторожно. Чтобы палку не перегнуть, и она, распрямившись, в лоб не дала.
Футбол не поможет тебе зарабатывать больше, если ты таксуешь.
Не вылечит артрит родной тете, уже три года сидящей дома.
Не решит твоих проблем с ремонтом в старенькой однушке.
И даже никак не отразится на твоих отношениях со своей девушкой.
Но если ты сам вдруг становишься лучше, пусть и не до состояния готовности осчастливить всех вокруг – почему нет? Да и парни, собравшиеся в «Барабульке», стоили того, чтобы постараться ради них, подарив повод спустить пар на трибунах. И если надо помочь одному несчастному человеку, считающему, что он никому на хер не нужен, то Механик не против. И все, кто сейчас толпился в «Барабульке», против не были, их вывернутые бумажники тому свидетели. Никто не повелся, отдавали сколько могли.
Сегодня полуфинал. Все ждут чуда. Один Столешников ничего не ждет, ему ничего не нужно. Только ошибается этот, ставший своим, черноморским, москвич. От людей ничего не скроешь, как не старайся. И не нужно, люди любого по делам оценивают, а не по словам. Много сделал Столешников? Сегодняшний вечер вам в ответ. Сегодня полуфинал Кубка России.
– Ну че, пацаны, – Механик взял колу, открыл, – готовы?
– Чего не пивка-то, брат?
– Не могу. Да не могу, говорю, пацана с собой возьму сегодня. Какое пиво?
– Ой, блин, а я чет не подумал.
– А ты подумай, – каркнул Механик, – время есть. В голове моей опилки, не беда?
– Не зарывайся.
– Да я пошутил…Эй, Кир, Седому больше не наливать. Лимонад только.
А Седой спорить не стал. А раньше смолчал бы? Всех поменял этот самый чертов москвич, месяц назад пьяно и зло смотревший на полный бар фанатов. И не испугавшийся.
Так что… так что они ему должны.

На полуфинале был другой Столешников. Сидящий на трибуне, ровный, ни слова, ни взгляда в сторону. И на поле он смотрел без интереса. Но смотрел.
Его не трогали, не подходили. Да и черт с ними. Все знают? Что они все знают? Что поймут?
Он остался совсем один. Один. Совсем.
«Метеор» играл, играл так, как хотелось Юре в самом начале, так, что не стыдно выставлять команду в любой чемпионат. Распасовка, проход, атака, тут же в защиту, но огрызаясь, тормозя «Факел» на средней линии, не давая даже добраться до штрафной. Бело-голубые играли как заведенные, отбивались, и контратака, еще одна… еще…
Столешников сидел неподвижно. На застывшем лице жили только глаза, и еще изредка он вроде бы шептал… что, о ком, кому? Непонятно. Гранитный памятник, не человек, темнел на трибуне.
Атака сорвалась почти у штрафной «Факела». Гости перехватили мяч, отсекли Петровского, быстро перевели атаку на левый фланг, рванули разом, как второе дыхание включилось.
Бежал с середины Масиков, несся, стараясь успеть там, где Зуев снова испугался, испугался сделать подкат, просто разрыхлил газон, дав перепрыгнуть через ногу.
Двое с «Факела» выходили на одиноко застывшего Марокканца, успевавшего следить глазами за обоими.
Замерли, вскинувшись, черноморцы на трибунах, в рабочий день плюнувшие на все ради матча еще недавно похороненной команды.
Хрустнул пальцами Механик, стоящий рядом со своими, замолкнувшими и ждущими удара.
Лариса, сидя в ложе, сломала ручку, забытую на перерыве Бергером, разъяснявшим действия команды.
Столешников смотрел на середину поля.
– Да-а-а-а-а-а!!!
Тысячи глоток, тысячи вскинутых рук, тысячи блеснувших безумной радостью глаз.
Марокканец, дотерпев до последнего, с места, невозможно, фантастически, распластавшись и растянувшись, казалось, в два своих роста, взял его… Взял мяч, упал, обхватив и не отпуская. Не пересек линию, лежал за ней.
– Да-а-а-а!!!
Столешников моргнул, следя за мячом. Кивнул, когда Брагин сделал сейв, нисколько не поменявшись в лице, застывший, замороженный…
Свисток.
Удар.
Розыгрыш.
Бело-голубые парни, злые, осатаневшие после прохода «Факела», ушли в атаку все. Не торопясь, как курицу разделывая, только короткими передачами, одному-второму-третьему, отсекая чужих, все ближе и ближе к воротам напротив Марокканца, выдыхающего потихоньку воздух и приходящего в себя.
Масяня не Роналду, финты у него не такие интересные. Масяня просто умеет играть в футбол. Три, пять, семь раз выйдет на защитника, уйдет в обыгрыш, ошибется, вернется, пойдет снова… вода камень точит, Масяня защитника разводит.
– Г-о-о-о-о-л!!!
Столешников вздрогнул, вставая. Надо встать, надо показать парням, что он с ними. Встряхнись, Юра, ты все же их тренер, ты… Что за?!
Масиков бежал к его трибуне. Масиков, чуть недавно не прописавший ему со злости, сдирал мокрую футболку, блестя пропотевшей второй. Что там написано? Да… Да ладно?! Масяня все бежал, растянув ее, чтобы ему лучше читалось, выставив большой палец вверх и улыбаясь.
Петровский, Додин, Раф, Зуев, Зяба, Балкон… ему-то где нашли с его ростом… Звенигородский… Столешников неуверенно, даже недоверчиво, улыбнулся, глядя на них, своих суровых мужиков. Всех, как один, одетых в майки с…
– Стола! – гаркнул Механик снизу, показал на трибуну напротив.
Столешников посмотрел. Потер глаз, попало что-то, наверное…
Синее огромное полотнище накрыло трибуну наполовину.
Отец смотрел с него, как и всегда, спокойным умным взглядом.
Белым по синему: Юра, мы с тобой!
И синие с белым майки, прятавшиеся под куртками, свитшотами, олимпийками, расцветали одна за другой, как цветы утром.
Гуще и гуще, и уже повсюду.
Юра, мы с тобой!
Столешников потер глаз еще раз… Только другой. В него, наверное, тоже что-то попало.

Глава семнадцатая:
А удача – награда за…

Они выиграли. Они вышли в финал Кубка. Кубка России, прямо в гости к его родному «Спартаку». Можно отдохнуть?
Нет.
– Так, мужчины, – Столешников стоял с мячом в кругу ребят, – все молодцы, красавцы и просто герои. Так, кому хочется еще раз порцию позитива, можете похлопать сами себе. И вернуться сюда. Мы тут все вместе думаем о расстановке на игру. Объяснять никому не нужно, что нас ждет?
Оказалось, что никому.
– Отлично… – Столешников довольно кивнул. – А раз так, то…
– Мэр, – буркнул Витя, – прется.
Так… И зачем?
Владимир Анатольевич шел не один. Рядом, с совершенно независимым видом, двигались два явных азиата.
– Инвесторы, с Китая, – шепнул Раф, рассматривая шнуровку, – он с ними уже пару дней носится.
Откуда Рафаэль Хамитжанов мог знать про сроки приезда деловых партнеров мэра из Юго-Восточной Азии, Столешников не задумывался. Когда татарин родился – еврей заплакал, не зря же говорят.
Мэр совершенно очевидно направлялся к команде. И это Столешникову очень не нравилось. Совсем. А учитывая вчерашний разговор с…
– Пойдемте сюда. Сейчас я вас познакомлю с нашими героями! Вот они, победители… – Владимир Анатольевич остановился рядом с Масяней. – Э-э-э, как тебя?
– Масяня… а-а-а… Масиков, Игорь Масиков.
– Ну что ж, запомню. Отличный мяч на игре был, отличный! – Владимир Анатольевич улыбался, так добро, что Столешников немедленно заподозрил подставу. – Очень красивый мяч на игре был. Очень! Если так будете играть, я за сезон спокоен…
Мэр опять повернулся к Масяне, положил ему руку на плечо и, дружески похлопав, вернулся к китайцам:
– Не Пеле, конечно, но тоже очень даже. А чем мы хуже Бразилии? Нечем, верно?!
Все смеются, кто довольно, кто недоуменно, Масяня застыл неподвижно. Обидно? Обидно, Игорь, но ничего, промолчи, не лезь в бутылку. Злится Владимир Анатольевич, но не на тебя. Ему тренер твой, как кость в горле. Если б мог, давно бы перегрыз и выплюнул. Ну вот, накаркал: теперь очередь тренера.
В этот момент мэр очень натурально сделал вид, что только сейчас обнаружил Столешникова.
– А… Дорогой мой… Вот хотел как раз гостям нашу гордость показать. Что нам на стадион смотреть?
Действительно, что тут смотреть? Газон, сиденья, козырьки, даже табло есть. Что из этого китайцы не видели. Они во всей Европе лучших игроков покупают. Что тебе стадион, да? Плевать, что тут люди ТВОЕГО города болеют за ТВОЙ футбольный клуб, радуются, плачут… Что тебе стадион?
– Полянка и полянка. Главное – люди!
Как мастерски акцент сделан, по нему, наверное, актерское мастерство изучать можно. Даже скучающий Зуев обернулся, слушает, улыбается, верит в хорошее и доброе, сказанное таким важным человеком.
И чего ждать?
Их глаза встретились. Серые мэра и карие Столешникова. По глазам читать сложно, но Столешников вдруг увидел четкое: раздавлю. Ну, попробуй… эти парни вокруг его, они ему верят, они…
Играя с мастером, помни, что у него в рукаве всегда есть козырь. Хороший мастер всегда немножечко шулер.
– Кстати, поздравляю со «Спартаком», Юр! Народная команда. Понимаю, долго ждал приглашения… Всем надо расти. Только ты не думай, никто тут на тебя не в обиде…
Никто? Сволочь ты, Владимир Анатольевич, серьезная сволочь. Зачем вот так, даже если знаешь? Разве они такого заслуживают, они, поверившие в себя вместе с ним, Столешниковым, выброшенным на обочину? Зачем?
Масяня вскинулся, обжег взглядом, отвернулся. Сложно читать в глазах? А сколько у него сейчас читалось и сразу? Обида, боль, злость и… усталое понимание.
И что еще ты приготовил? Контрольный в голову? Так не тяни, давай покончим со все разом…
Разговор без слов оказался понятен обоим. Улыбка мэра, отеческая и довольная, говорила сама за себя. Добил, раскатал в лепешку, унизил и далее, по списку…
– А если опять что не заладится – как говорится, милости просим!
И развернулся, не прощаясь с не интересными ему парнями в бутсах и гетрах, растерянно стоящими посреди вытоптанного за сезон газона.
– Ну что, не будем мешать товарищам, пусть играют.
Столешников долго провожал их взглядом. Смотрел, не желая оборачиваться, знал, они все уже собрались за спиной, ждут, хотят услышать правду.
А правда в том, что он их кинул. Развел, завел и кинул. И объясняй, не объясняй себе причины и следствия, лучше не станет. Рад Столешников, что именно так сложились обстоятельства? Вроде бы да… да «бы» мешает.
Ладно… Разговора не избежать, и лучше не откладывать.
Смотрят. Все до единого, смотрят только на него. Такие разные они все, большинство моложе, есть почти ровесники, пара человек даже родились раньше… а смотрят одинаково. Как на старшего брата, которому верили, за которым шли, а он… а он взял и предал.
Позади тяжело переваливался подошедший Бергер.
А не выдержал его самый тонко душевно настроенный игрок. Зуев.
– Чего? Реально в «Спартак» возвращаетесь? А… Когда?
– Караганда! – рявкнул умница Бергер. – Чего встали, мандалаи, тренировка окончена, что ли? Чего стоим, давайте в аквариум, бегом… марш!
Масяня что-то хотел сказать, но… хорошо, не сплюнул, просто махнул рукой. И побежал за остальными.
Бергер провожал их взглядом, отвернувшись от Столешникова. И хорошо. Сейчас Юре не хотелось бы узнать, что этот, один из немногих уважаемых им людей, о нем думал.
Столешников не попрощался. Не за чем.

Лариса прокручивала игру за игрой. Ускоряла, без звука, лишь иногда останавливая изображение. Системы, на первый взгляд, никакой: вот падает Балкон, срубленный двумя защитниками, вот камера прямо на Ярославе, Брагинском пацаненке, что теперь всегда у скамейки запасных, вот Бергер, топорща отросшие усы, ругается на Додина, чуть ли не пинком отправляя за мячом, вот… вот Столешников на том самом матче сидит статуей на трибуне, лицо рубленое, жесткое и чужое.
Привезла волшебника на свою голову. Он ее и вскружил, и не только ей. Ладно сама Лара, чего в жизни не случалось, все сможет пережить. Как там говорится? Все, что не убивает, делает нас сильнее? Она жива, остальное поправимо. Город жалко, ребят ее жалко, только-только поверивших в себя, почувствовавших вкус победы… Варю. Даже Варю, вдруг нашедшую свое счастье, тоже жалко.
Не понимает тренер Столешников, с высоты своего полета, простых вещей: люди – существа хрупкие. Сломав, их очень сложно починить обратно.
Легок на помине, дверь пинком в сторону, глаза злые.
– Можешь мне ничего не объяснять… – Лариса кивнула на стул. Столешников не сел, оперся о столешницу, нависая над ней.
Про «Спартак» она узнала часа два назад, когда оттуда позвонили. Да-да, конечно, мешать не станем, контрактом не попрекнем, Юрий Валерьевич и так многое сделал, мы все понимаем… да-да, все прекрасно, можете не извиняться, бизнес есть бизнес.
Она два часа сидит тут в ступоре. Два часа пытается ответить на непростой вопрос: как? Как ей быть дальше? А он злится. Чего ты злишься, Юра?
– А я извиняться не собираюсь!
Это заметно. Когда хотят извиниться, вот так не заходят. Да она и не ждет. Чего ж ты злишься, Юра? На себя?
А так и есть. Позвали тебя к «мясным», езжай, там же хорошо, престижно, доходно. Но, на самом деле, ты сам этого не хочешь, совсем не хочешь, вот и срываешь на других свою злость. Гордость бы тебе в жопу запихать, Юрий Валерич, взять и сказать: попроси меня остаться!
И ведь попросила бы, попросила, хотя так неправильно. Какой он был меньше полугода назад? Дерганный, злой, не верящий ни Богу, ни черту, никому. И в него никто не верил, списали по полной программе.
Только она и поверила. И ей сейчас унижаться? Нет!
– Кто бы сомневался, – Лариса тоже встала.
Спокойно, держи себя в руках. Нельзя ему показывать…
Столешников выпрямился, смотрел ей в глаза.
– С самого начала правила игры обговорили. Ты меня вообще не предупредила. Пленную команду в зубы – и вперед! Я тебе сказал: смогу вернуться, вернусь. Какие ко мне вопросы?
Да нет вопросов вообще. Как тогда, после первой его игры, здесь, в ее кабинете, все обговорили, так их и нет.
– Лар, главный тренер главной команды страны! Кто бы отказался?
Она смогла сдержаться. Не сказать, что он мог бы. Мог бы. Ради ребят, ради Бергера, ради нее, ради того чуда, которое они все вместе сотворили… Ради себя, наконец.
– Ты кому это сейчас доказываешь? Мне это не нужно все. У меня к тренеру Столешникову претензий никаких.
– А какие могут быть претензии? Клуб дал результат. Мы в финале Кубка! Вы же этого хотели? Я для этого сюда приехал. Вопрос решен!
Решен, решен…
Тихо, тихо, Лара… Сядь, мысли собери, себя собери, терпи, терпи…
Столешников обошел стол, оказался рядом. Стоял, нависая над ней, не понимая простой вещи: так можно себя вести только с очень близкими людьми, с друзьями или… только с ними. Неужели тебе непонятно, Юра? Твое место не там! Столица, лучший клуб, лучшие игроки, еврокубки, Господи!!! Да не…
– Лара, ты чего молчишь?
Ой, дурак… какой же ты дурак, Столешников.
Все.
Не смогла.
Слезы вроде бы это хорошо. Нервы расслабляются, выходит с ними ненужное, только почему же так стыдно?
– Лара…
– Выйди…
– Что?
Тихо. Зубы сожми, кулаки тоже, так, сейчас… Сейчас отпустит, и ничего она ему не скажет. Кроме…
– Пошел вон!
Ушел?
Хорошо. Теперь можно побыть собой.
Слезы – это хорошо.

Столешников ждал Варю возле дома. Высматривал и Дашку, хотел поговорить, но не увидел. Звонить не решился: все знают, она тоже. Странно это – думаешь, если увидишь раньше, чем услышишь по телефону, получится как-то лучше. Глупости, так не бывает.
Варя появилась вовремя. Глядела в землю, тихая, вся какая-то потемневшая…
Он вышел, позвал. Ну вот, посмотрела. Когда кого-то любишь, неважно как: как возлюбленного, друга, брата, свата – все равно, улыбаешься. В последнее время Варя часто улыбалась, когда видела его, Юру Столешникова. А сейчас – только взгляд.
– Привет!
– Привет…
– Можем поговорить?
Она кивнула. Села в машину, смотрела вперед.
– Что, сказали уже?
Говорить ничего не надо, и так все ясно. И Даша точно знает…
– Мы работаем вместе. Когда едешь?
Когда… то ли скоро, то ли через вечность.
– Ну еще месяц здесь. Пока Бергеру командование не передам.
– Поздравляю. У тебя все получится.
Да нет, Варя, тут ты ошибаешься. Дальше – вместе.
– У нас. Ты со мной едешь.
Наконец-то… наконец-то посмотрела в глаза. Удивленно, обиженно, нет… разочарованно.
– Это ты решил?!
Это он решил? Ему казалось, что нет. Все же было понятно… до этого момента: дальше – вместе. Или…? Или это только он так решил?
– Ты здесь сделал такое… Такое… Я не знаю даже, как это назвать…
Столешников молчал. Он-то знал. Не его слова, пусть услышанные однажды. Это братство.
– В общем, что-то, что нельзя бросать ради команды получше, Юра…
Вы сговорились все, что ли?! Да чего ж так душу-то рвете!
– Варь, я никого не бросаю. Команда играет, все работает. Это работа. Должен быть результат, правильно? Результат есть. Едем дальше!
Она снова отвернулась и… всхлипнула, что ли?
– Может, ты и прав. Не знаю. Я не тренер, я врач…
А он…
– А я тренер!
Прямо герой, как сказал… А давно ли ты тренер? Ты сезон бы отыграл с ними, Юра, что ж ты сам себе иногда слабину даешь, любуешься собой…
– Хороший тренер хочет тренировать чемпионов. Юр… Я тебя понимаю. Правда. А вот врач хороший лечит тех, кто к нему приходит, и не мечтает о других больных. Ладно, я пойду. Пока…
Страшное оно, это слово «пока». Когда вот так. И не безразлично, и без надрыва, просто прощаясь.
Хорошо. Пока, так пока.

Бергер нашел его на трибуне. Как компас сюда привел, честное слово.
Пустой стадион – штука странная и интересная. Сидишь, никого нет, горит малое освещение, ни души, ветер гоняет забытый мусор, из зрителей – только птицы. Но ты все равно чувствуешь, как все здесь пропитано эмоциями, чьими-то сбывшимися надеждами, чьими-то похороненными мечтами…
Метеор! Метеор! Метеор!
Маладцы! Маладцы!
Шайбу! Шайбу! – да, такое тоже случалось…
– Не спится?
Бергер плюхнулся рядом, благоухая одеколоном. Хорошим каким-то: вереск, еще что-то. О как, не ожидал…
– Как они?
Понятно, что не спится. Сидел бы тут, что ли?
– В восторге, блин!
– Ну что… ты прав. Видишь, валю в Москву…
– Оно-то понятно…
Бергер привычно поскреб щетину.
– Юра… Вот ты где умный, а где-то вот…
Тук-тук-тук, по сиденьке. Ну, да, понятно, что не дятел. Хотя, как посмотреть…
– В смысле?
– Ты хоть понял, что сделал? У нас теперь команда есть. Человеческая. С игроками, которые хотят играть, и болельщиками, которые хотят болеть. Вот это было важно. И еще…
– Я это не один сделал.
Бергер отмахнулся, вдруг блеснув широкой, ощутимо не новой полоской обручального.
– Если б ты тогда не пришел, я б спился к хренам! А теперь…
И посмотрел на ни разу не виденное у него, старомодное, не тоненькое кольцо:
– Обратно зовут. Завтраки по утрам… завтраки, блин… И у тебя все будет, Юр. Может, не с нами. Но будет.
Да-а-а… будет. Столешников отвернулся, сверлил взглядом газон:
– Ты вообще помнишь, как офигительно быть игроком? Просто выходишь на поле и играешь… Вот тебе мяч, вот тебе ворота. И все. Можешь положить на чемпионаты, на Кубки. Вот эта конкретная игра важна… Выиграл – король. А сейчас…
Что ж все так сложно-то, а?!
– А сейчас… Я не понимаю.
Бергер хлопнул его по плечу.
– Я срочную в танковых служил. Знаешь, что самое главное в танке?
– А?
– Самое главное в танке, Юра, не обосраться! Ну, бывай!
И еще раз, на прощание, хлопнул по плечу.
Действительно…
В его случае, как в танке.
А может, Столешников, ты уже обосрался и просто меняешь танк?

Глава восемнадцатая:
…Погибал среди акул…

У Столешникова на душе скребли кошки.
Он сидел в комфортном кресле бизнес-класса и пересматривал на почти разрядившемся планшете запись за записью. И, снова и снова, останавливался на небольшой вырезке из новостной ленты:
– …удивительная команда, которая мгновенно дала понять всем, что их нужно воспринимать всерьез. Знаете, такая «сверхновая». Мгновенно вспыхнуть и погаснуть… Но я этих ребят запомню.
Да… и он тоже запомнит. И ведь сколько было тех напарников, партнеров, вроде бы лучше, заслуженнее, опытнее? Много, может, даже чересчур. А вот парни в бело-голубом, оставшиеся за спиной, в памяти-то как родные, близкие. Мысли Столешникова путались. Раз за разом в голове прокручивались лица, моменты, эмоции. Он улыбался им и тут же вспоминал, что больше права не имеет.
– Смотришь на них и поначалу даже не понимаешь – кто это? Откуда там футбол? Как они вообще… Не знаю, что этим парням светило в чемпионате. Видимо, ничего. Они нацелились исключительно на Кубок, и очень правильно. Кубок берут не самые обеспеченные, а самые удачливые. Сегодняшний результат – это их потолок. Но уже за вот эту волю к победе – я готов стоя аплодировать!
Объявили посадку. Столешников и не заметил. Он поймал какое-то детское ощущение, и в душе защемило так.
Дома маленький Юра появлялся лишь поздно вечером. Днем только ел и тут же убегал, не оборачиваясь, хотя спиной ощущал отцовский взгляд. А вечером? Поужинал уже остывшим, стоящим на кухне. Папа заботливо накрывал его порцию еще одной тарелкой для сохранности – понимал, что сын вернется поздно. А тот руки-ноги вымыл да и спать… А утро – опять со звонка в дверь: «Здрасьте-а-Юра-выйдет?!»
Столешников понял, что, как и двадцать лет назад, его ждут и без него все не то. Все…
– Понимаете, в чем парадокс: в каждом конкретном матче случайность значит гораздо больше, чем техника и тактика. Мы все вооружены технологиями, все знаем, как бить, что обувать, кого куда ставить… И, конечно, очень сильно зависим от фортуны, в конечном итоге. «Метеору» жутко повезло. Но на фортуне можно вытащить одну, две, три игры, а дальше ты все равно падаешь. Это индустрия, понимаете? И исключения только поддерживает правило…
Фортуна. При чем тут фортуна? Они сделали это все вместе – не только команда – еще и ее болельщики. Через ругань, недоверие, злость, примирение и, наконец, понимание. Футболки с символикой, потом никем не виденные в мусорках, баннер у стадиона, – это все сделали парни из «Барабульки». И веру в себя подарили игрокам они. Как все изменилось за это время, как преобразились люди. И он.
А Даша? Девочка совсем, но какое сердце, какая сила внутри нее. Как она сидела в последний день, когда думала, что никто ее не видит. А Столешников видел все. Он зашел взглянуть в последний раз на стадион, попрощаться, чтобы его тоже никто не увидел. А там Дарья. Сидит, одна-одинешенька, смотрит на поле. И чайка эта прилетела откуда-то. На стадионе живут вороны. Чайки – в порту. А эта, потрепанная, огромная, сидит на флагштоке, и ни с места, не обращает внимания на этих серых птиц внизу, смотрит поверх куда-то вперед. Ему бы этой чайкой стать – дышать морским воздухом и летать на просторе. А он снова приземляется на прикормленное место.
– Дамы и господа, наш самолет произвел посадку в аэропорту Шереметьево.
Прилетел.
Москва… Вся его жизнь прошла в этом городе.
Столешников никого не предупреждал, когда он прилетит, просил, чтобы не встречали. Хотел побыть наедине со своими мыслями, прежде чем окажется в команде. Ожидая такси, ушел подальше от людей. Прохаживался по пешеходке у зоны маршруток. Застегнулся плотнее, почему-то стало холодно.

Футбол для Столешникова был всегда на первом месте. Он даже из школы своей ушел, чтобы было удобнее ездить на тренировки. Старую школу, куда мама с трудом смогла устроить своего сына, он любил. Школа была действительно старая, она пряталась в изгибах переулков Пречистенки… Это здание помнило царя, войну, коммунизм, перестройку… Новую десять лет назад выстроили на тогда еще московской окраине, и была она типовой, буквой «П».
Через три года, приехав с межрегиональных раньше на пару дней и получив отгул от отца, Юра просто гулял по Москве. Все его друзья сидели за партами, а он скучал без компании. И ноги сами понесли Столешникова туда, где он отучился четыре класса.
Внутрь прошел спокойно, нашел свой класс, зашел. Его узнали. Ребята здоровались, спрашивали, как дела… и все. Вроде бы вот, с Лешкой ходили в музыкалку, Нине помогал носить портфель, с Женькой даже подрался… А им и неинтересно ничего. Улыбаются вроде, головами кивают – из вежливости. И лица такие напряженные, мол, раз пришел – заходи, но мы тебя не ждали.
Столешникову тогда так горько стало. Он ушел, не попрощавшись. Глупости, вроде, но его тогда зацепило. Он понял, что значит быть ненужным. И это чувство пронес с собой через всю жизнь.
Он рос, у его отца росла коллекция дипломов, медалек, кубков и благодарственных писем. У отца потому, что он, Столешников, все свои победы посвящал папе – самому преданному болельщику, самому верному другу.
К тому самому матчу с румынами Столешников имел хороший лофт, офигенную тачку, относительно неплохой счет в банке, уверенность в себе самом и команду, где каждый второй считал его своим другом.
После одного единственного промаха вещи и бабло, пусть и уменьшившись, остались. А вот друзья внезапно исчезли.
А теперь ему предстоит вернуться в клуб. Как много лет назад в первую школу. Только в школе никто не плевал ему в спину, когда он ушел. Переживали даже. А здесь…

Машина сигналила уже не первый раз. Водитель даже вылез наружу, привлекая Юрино внимание. Столешников сел сзади, бросил сумку на сиденье.
– Почему вы мне сигналили? – он додумался спросить, уже когда машина тронулась.
– Вас же на «Открытие»?
– Да…
– Ну, а я, главное, смотрю, думаю… Столешников? Пригляделся, точно, вы! А куда ж вам еще, если не к своим, да?!
К своим…
– Хорошо, что приехали. Теперь у них дела вообще пойдут, думаю!
Столешников не ответил, уставившись в панораму за стеклом. Водитель вскоре тоже замолчал. Может, обиделся, кто знает?

Стадион показался сразу, как Столешников открыл глаза. Сверкал огнями, бликующими на бело-красных ромбах, черной ломаной линией перед стадионом возвышался сам Спартак.
– Не доезжайте до центрального, вон там встаньте… – Столешников показал, помолчал. – Вы не обижайтесь на меня, пожалуйста. Как-то… сложно все, в общем. Мне вам и сказать нечего. Спасибо, что болеете.
Таксист кивнул, убирая деньги.
– Да ладно… Это…
– Фото?
– Да не… Я, в общем, за «коней». Но все равно, удачи!
Столешников не выдержал, расхохотался, выходя из такси.

Столешников уже и позабыл, насколько величественно выглядит «Открытие». Он ни в какое сравнение не шел со стареньким стадионом, где тренировался «Метеор». Гордый. Красно-белый. Новый. Современный.
Столешников остановился у статуи. Улыбнулся… Да, ты мне не старый друг, но тебя я все равно рад видеть. Есть в тебе одна важная черта, железяка… Ты неизменен.

Петрович ждал его. Ждал, обрадовался, сразу видно, хотя, вида он и не подал. Серьезен и деловит, как всегда. Ждал в правильном месте – помнил. Петрович вообще многое делал очень правильно.
Он стоял на кромке поля, наблюдая за работой современной системы по уходу за газоном. Столешников даже не знал, как называется эта машина и что она делает. Но газон выглядел невероятно – изумрудная густая трава переливалась остатками полива, ровная, густая, едва заметно идущая волнами.
– Сколько игр было?
Старое не забывается. Они со Столешниковым всегда так говорили. Сначала о деле, остальное потом.
– Пятьдесят четыре.
– Неплохой газон к концу сезона…
– Ну, так есть кому заботиться… Тут даже функция подогрева чуть ли не с космическими технологиями. Куча инженеров все продумала. Закопали тут датчиков, труб, аэрацию, хренацию… черт ногу сломит. Все автоматическое. Все инновационное. Сертификатами и патентами тренерскую обклеить можно. Только… Знаешь, что самое главное, Юра?
– Ну?
– Агроном. Вон тот, хмурый, видишь? Борисыч… приходит после каждого матча со своей волшебной палкой, постоит, походит, подумает, кивнет головой, потом поколдует что-то, поговорит с травой и уходит. Вот он главный. Он решает, когда на поле выходить, а когда только с бровки любоваться. Даже я у него в подчинении. Не эта вот вся хиромантия цифровая, а он. Человек. Потому что, когда эта игра будет зависеть от цифры, когда компьютер будет решать…
Петрович обернулся к нему, прищурился. Год с лишним не виделись, а все такой же, все же свой…
– Когда, Юра, машина будет решать – пересек мяч линию, не пересек, это перестанет быть футболом. Потому что машины – они могут все, но у них только одна проблема – у них нет страсти. И никогда не будет сердца. Я часто вижу у людей вопрос в глазах – а зачем все это? Ну, победили, что дальше? И только человек со своей страстью, со своей верой способен хоть на некоторое время, но ответить на этот вопрос, и заставить людей поверить в то, что в их жизни нет ничего невозможного. То, что ты сделал с «Метеором», дает мне право доверить тебе нечто большее…
Он подошел ближе.
Никаких проникновенных фраз, картинности, надуманных мотиваций. Петрович говорил от души, он жил клубом, игрой, командой. И он никогда не врал.
– Команду, которая будет достойна своего тренера. Юр, пора домой возвращаться.
Может, и пора…
Столешников медленно повернулся. Посмотрел на трибуны, глядя на знакомые цвета. Сколько с ними связано, сколько пройдено, сколько сделано… И сейчас только нарисуй одну закорючку в договоре, возьми вон тот «Монблан», выглядывающий из кармашка пиджака президента – и все. Ты достиг своей главной цели в жизни. Ну, или оказался в одном шаге от нее. Сборная и «Спартак» – они рядом. А главная ли цель? Наверное, что теперь только так. Игроком-чемпионом он не стал. Ни клубным, ни сборным.
Может… потому и должен стать тренером-чемпионом? Или чемпионов?
Столешников улыбнулся мыслям. И вдруг, так явственно, понял простую вещь. И домой-то ему все же надо заехать.
Петрович ждал ответа своего непутевого бывшего форварда. Спокойно ждал.
Столешников посмотрел на него, вздохнул:
– Это большая честь для меня.
Ума и интуиции Петровичу всегда было не занимать. Он не дал ему закончить:
– Я вижу, тебе надо побыть с этим одному. Я у себя в кабинете. Или звони.
Столешников поблагодарил взглядом. И пошел на выход.
Таксист стоял там же. Почему не уехал? Да кто знает…
– Поедем?
Столешников кивнул, садясь в машину.
– Ты ж меня не завезешь куда-нибудь, где много опасных и злых садистов «коней»?
– Юморист… – хохотнул таксист. – Не завезу. Куда едем?
Домой.

Он не хотел признаться себе в одной простой вещи. Он боялся зайти домой. Боялся зайти и вспомнить, что творилось здесь полтора месяца назад, когда не стало его отца. Но сопротивляться было невозможно. Как будто там прятался ответ на вопрос, который Столешников ощущал в себе, но все никак не мог понять, что же он должен узнать?
Что может быть там, в их старой квартире? Столешников не знал. И сейчас, простояв рядом с дверью минут десять, все же открыл ее. Шагнул вперед, аккуратно встав на коврик, разулся, закрылся. Щелкнул предохранителями на щитке, включил свет.
И зашел в комнату отца. К себе идти не хотел. Не любил он… не хотел он сейчас. Ему там сейчас не место.
Внутри пахло тем самым ремонтом, начатым и все же законченным папой: остатками клея, винилом, еще чем-то, очень специфичным. Все верно, квартира стояла закрытой долго, его домработница приезжала раз в неделю, убирала пыль, проветривала, но все равно – запах полностью не ушел.
Он топтался посреди этой идеально чистой и аккуратной комнаты, такой правильной и такой пустой. Стоял, цеплялся взглядом за какие-то мелочи, которых было-то не очень много. Здесь нет ничего лишнего, ничего ненужного. Кресла, диван, стол, телевизор, плеер, видеомагнитофон, старый, купленный им и, наверное, работающий. Почему, наверное? Точно работающий, папа не стал бы держать технику просто так, пылесборники он не любил.
Стоп…
А для чего он ему был нужен? Большинство фильмов, что любил смотреть отец, показывали по кабельному. Есть на дисках, вон там, в шкафу, он сам покупал ему все лицензионное.
Сколько же всего мы не знаем о тех, кого любим? Мелочи, но такие важные.
Симметрия и четкость. Один шкаф со стеклянными дверками, второй, напротив – без. Столешников подошел, взялся за ручки, замер… Ему пришлось собраться с духом, но он потянул створки на себя.
Вот так, значит…
Вот они и кассеты, на торцах маркерами отец писал даты и встречи. Юношеская сборная, молодежка, основа. Клубы, все до одной его игры, и здесь, и в Англии, вот диски пошли – это после возвращения.
Папа-папа…
Столешников протянул руку, нащупывая футболку, висевшую в глубине. Вытащил на свет, сглотнул.
Она была не спартаковская.
Голубое и белое.
«Метеор».
И одна единственная фотография в рамке, там же.
Он сам, Витя, Бергер, Масяня, Раф, как обычно, смеется, Брагин… Его команда.
Уходя, Столешников обернулся. И в пустоту, шепотом, сказал простое правильное слово:
– Спасибо!

Глава девятнадцатая:
Но ни разу даже глазом не моргнул…

У Бергера в последнее время появился стимул не задерживаться. Над ним смеялись, подшучивали, припоминая теперь не только постоянные, по режиму, завтраки, но и ужины. Бергер злился, сыпал мандалаями и заканчивал тренировки вовремя. А никто и не был против.
Раф, набивая мяч, уже развернулся к раздевалке и…
– Да ну меня на…
Столешников бросил сумку на газон, улыбнулся, глядя на них:
– Здорово, парни!
Парни смотрели на него, как Касильяс на мяч в своих воротах, как… Удивленно.
Масяня, усмехнувшись, прошелся по нему взглядом, хмыкнул.
– Как там Москва… тренер?…
Столешников улыбнулся:
– А в Москве так: там, как к «Спартаку» подъезжаешь, у стадиона памятник стоит. Здоровый, с мечом.
Они молчали, недоверчиво и с… с надеждой? Столешников, явно наслаждаясь их растерянностью, продолжил:
– Через две недели мы победим. И если после этого… в районе столовки хотя бы барельеф в мою честь не появится, я вас всех до одного за полцены в Африку продам… И, да… я тоже рад вас видеть.
Ну…
Ну?!
Витя, Бергер – те уже все поняли. Важно другое: поймет ли команда… И как примет?
Масяня шагнул вперед, протянул руку:
– С возвращением, тренер.
Выдохнули…
Справа, слева, со всех сторон – руки по плечам, по голове, чистый и радостный смех, Додин с кого-то требует прямо вечером заплатить за выигранный спор, Зуев, бедный, чуть ли не ревет от восторга… И Столешников наконец, как и многие до него, постиг самую старую из истин:
Счастье – оно простое.
Сумка? А, да…
– Так, девочки, хорош болтать, работаем! Но…
Молния на сумке вжикнула, запуская внутрь заинтересованные взгляды.
– Но сперва – переодеваемся. Марокканец, держи!
Брагин взял черную, с длинными рукавами и отложным воротником, футболку. Непонимающе развернул, наткнулся на лого «Динамо».
– Яшин?
– Надевай, надевай…
Столешников превратился в фокусника, только вместо кроликов из цилиндра доставал все новые и новые майки с прославленными именами и клубами: Месси, Роналду, Ибрагимович, Бейл…
Их разбирали, переодеваясь прямо здесь, под мелко моросившим дождем.
Юра, довольно улыбаясь, стянул куртку:
– Биться будем через две недели. А сейчас я хочу, чтобы вы забыли про этот Кубок. Вы итак многое сделали. Просто надели эти майки великих клубов и играли в футбол в свое удовольствие.
– А у вас какая, тренер? – Масяня не мог рассмотреть и явно переживал. Ну, а что, вдруг у Столешникова там кто-то круче, чем его Дрогба.
– У меня своя…
– Наша? – Масяня смотрел на голубое с белым.
Столешников засмеялся:
– А я в своей. На игру со «Спартаком» вместе выходим. Я подумал – чего у бровки толпиться. Алексеич и без меня справится. Заодно и кадровый вопрос решим. Так что поосторожнее со мной. Давайте, с уважением к возрасту…
Додин подмигнул, явно желая учинить пакость. Ну-ну, посмотрим… Столешников остался в форме, Витя забрал одежду.
– Ну, девочки… разомнемся?!
«Девочки» были очень даже не против.
Газон в кашу под дождем? Ничего, не на таких играли.
Какой дождь, когда такой кураж! Это футбол.
Дах-дах-дах… сердце так и шпарит. Навес, принимаем, головой… не вышло… дах-дах-дах… Да, Юра, придется тебе побегать две недельки поактивней, пора уже себя приводить в форму, а то сам не заметил, как расквасился… Зуев, пас дай… да что ты… ничего, справится… Зуев!.. да что ты делаешь… Масиков!.. я те покажу футбол… а ну стой!.. все в норме, Вить, бегаю… Алексеич, в норме все, говорю же… ох… ничего… давай… беги… Зуев… лови… ДА! ДА!
Марокканец, черный с ног до головы, достал мяч из сетки. Обернулся, сверкнув слишком белыми на фоне грязи зубами, смеялся. Все смеялись, радовались чему-то, сейчас понятному только им.
Бергер, прохаживаясь со свистком, не лез. Пусть гоняют, пусть. Во второй раз в жизни у него такое, да и первый был черт пойми когда. И с детьми. А сейчас, тут… Пусть гоняют, не заболеют, он знает, что не заболеют…

Столешников выбрался на улицу, уставший до чертиков и кругов в глазах… и довольный еще больше. Встал, упиваясь свежей сыростью после дождя, вдыхал и не мог надышаться. Как стал моложе лет на… Да даже если и на пять, все равно хорошо.
За спиной вроде бы не очень и высоко поднимался стадион. Теперь уже полностью его стадион, выбранный сердцем.
– И как это все понимать?
Рад ли он ей? Да.
Госпожа президент стояла, руки в боки, глаза сверкают. От злости или?…
– Привет.
– Привет… Юр, что за новости такие?
Столешников усмехнулся. Еще скажи, что я тебя разозлил? Соврешь ведь.
– Бергер – главный тренер. Я как свободный агент заявляюсь игроком…
Много чего было в этих глазах. И то, что он дурак, тоже.
Да, он дурак. И ему от этого ох…но и даже круче.
– Смело.
Да, не просто смело. Безудержно лихо, так бы он сказал.
– А что-то смущает?
Лариса улыбнулась. Открытой, доброй, теплой, чудесной улыбкой. И очень красивой.
– Да нет, почему? Столешников – тренер, хорошо. Столешников – игрок – еще лучше. А ведь я в тебя влюбилась.
Сначала он кивал просто на автомате, пока не дошло. Черт… Беда…
– Лар…
Лариса выставила ладони, словно защищаясь. Словно боялась, что он начнет жалеть ее, превратив и без того неловкий момент в сеанс неуместного утешения.
– Ладно, спокойно, первой не нападу. У нас тут просто город маленький, пару сложно найти.
Не женщина, а чудо какое-то настоящее. Такие единороги, наверное, если они где-нибудь существуют.
Они молчали. И правильно делали, тут слова не нужны.
Столешников оглянулся вокруг, понимая, что должен сейчас сказать очень нужное и важное для нее. Большего все равно нельзя сделать.
– Меня же сюда в первый раз привезли? Худший вид на стадион. Внутри ничего, а снаружи… Смолин еще со своей едой носился… У тебя команда разваливалась, все под снос, а ты держишься, как президент «Реала».
Лара странно посмотрела на него, и он даже испугался: вдруг не так поняла? Торопясь, продолжил.
– А теперь мы в финале. Здесь чудо произошло. Реальное. Лара, это все ты сделала. Потому что плевала на всех и верила в мечту… в команду… в меня…
– Это ты сделал.
Он? Здорово звучит, конечно. Полезно для самооценки, что может не только по мячу лупить, да… Только это же не так. Оба знают.
– Нет. Мы сделали. О должности своей не забывай.
Лара засмеялась снова. Засмеялась и пошла, махнув на него рукой. Плечи тряслись, Столешников все понимал, знал, что за этим смехом стояли слезы, но… Иногда просто нужно оставить человека одного. Ненадолго. Так будет лучше.
А две недели пролетели как один день.
Дан! Дан!
«Метеор»!
Дан! Дан!
«Метеор»!
Барабаны бьют на подходе к «Краснодару».
Дан! Дан!
«Метеор»!
Дан! Дан!
«Метеор»!
«Краснодар» живой рекой тянется к своему стадиону. Красивый, широкий, веселый «Краснодар». Мешаются майки клубов, сегодня все неважно, сегодня Кубань болеет за своих!
Дан! Дан!
«Метеор»!
Дан! Дан!
«Метеор»!
Черноморцы идут кучно, бело-голубые, громко, радостно.
Дан! Дан!
«Метеор»!
Дан! Дан!
«Метеор»!
Дан!
Автобус повернул к стадиону. Столешников смотрел на людей, идущих по еще зеленому парку… на что? На самый зрелищный матч? На самый ожидаемый? На что?
Какова цена матча для них, сидящих внутри? Кто скажет?
Балкон дремал. Додин жевал жвачку и что-то слушал. Зяба и Звенигородский, как обычно, спорили. Масяня смотрел что-то в планшете. Зуев спрятался за сидениями, Столешников даже нашел его не сразу. Марокканец с сыном обсуждали заданное по естествознанию. Петровский читал какую-то глупую и смешную книжку, ржал как конь всю дорогу. Витя экономил силы: развалился на сидениях сзади и похрапывал. Бергер что-то чиркал в блокноте.
Апатия? Да нет. Просто они знали, зачем едут. Противник серьезнее? Да, это факт. Боялись ли они выходить против него на поле? Раньше, наверное, боялись. Но если ты не можешь изменить факт, измени свое отношение к нему. Они изменили. И изменились сами. Обрели уверенность. Не все еще, конечно. Юра с тревогой поискал глазами Зуева…
Мелькнул шлагбаум, скрипнули тормоза. Приехали.
Пошли, ребятки, наше время. Пошли…
Эти крайние минуты перед матчем всегда летят быстро. Не успеешь оглянуться – уже пора выходить на поле. На улице прохладно? Это хорошо, не сильно запыхаются. Готовы? Готовы.
Столешников похлопал, дожидаясь, пока они обернутся.
– Там впереди «Спартак». Мы все понимаем. Они сильнее, выше классом, опытнее, сыграннее. Им есть, что терять. Многие из вас думают, что проиграть такой команде в финале не стыдно. Вы и так сделали больше, чем от вас кто-либо ждал. В общем, вам есть, чем гордиться. Но я уверен, что единственные, от кого реально зависит то, что будет происходить там в ближайшие два часа, – это мы с вами.
Молчат, слушают, вспоминают все, что прошли и оценивают себя. Нет, не так. Не с того начал.
– Прямо здесь в этой комнате мы должны решить, кто мы: команда, которая имеет право на этот Кубок, или просто провинциалы, которым очень повезло оказаться в финале, чем мы и будем гордиться всю оставшуюся жизнь. И что бы там не происходило, я горжусь каждым днем, проведенным с вами на одном поле. Я горжусь, что я ваш тренер.
Можно ли понять, что из сказанного нужное и вовремя? Да. Внимательно посмотри на их лица и поймешь, что сейчас будет там, наверху…
– И если кто-нибудь когда-нибудь вам скажет, что вы здесь оказались случайно, что вам просто повезло, плюньте ему в морду. Вы здесь по праву. Я хочу, чтобы вы забыли, кто они, и просто играли в футбол. Чтобы они увидели то, что вижу я. На поле вы в танке, а в танке, как выяснилось, главное не обосраться. Вперед, «Метеор»!
Да! Пошли…
Мальчишка взялся за его руку с детским восторгом. Столешников подмигнул ему, вспоминая себя в его возрасте. Да, он уже играл. И сейчас снова выйдет на поле. И знает, что там будет.
Команда становится чем-то большим, когда даже не нужно кричать, что ты открылся, что ты свободен, или вон там, по правому флангу, бежит наш. Один.
Ничего этого не нужно, команда наконец обрела свой, понятный каждому бело-голубому игроку, язык.
Все просто. Ты знаешь, где сейчас твой нападающий, а где защитник. Пасуешь, чувствуя, что тот, кому предназначена твоя передача, правильно угадает направление, рассчитает рывок.
Навешиваешь, не прикидывая, какой рост противника, закрывающего твоего игрока, навешиваешь, зная только поправку на ветер и на сколько выпрыгнет твой друг.
Уходишь в отрыв, не боясь, не маяча и привлекая внимание защиты, просто бежишь, уверенный, что ровно в тот момент, когда нужно, мяч опустится рядом, потому что тот, кто отдал пас, тоже чувствует тебя на расстоянии.
Это и есть настоящий футбольный язык.
Это случается очень редко. А у кого-то вообще никогда не случается. Кому как повезет.
Столешников знал – сегодня для них именно такой день. И будь там не «Спартак», они выиграли бы не задумываясь, не считая время, не глядя на экран, бегущий по-над трибунами вместо табло.
Сегодня их день.
Сверху шел гул. Сильный, ощущаемый дрожью бетона даже здесь. Как прибой, бьющий о скалы Цемесской бухты, как волна, идущая неотвратимо и мощно. Столешников понимал, откуда он, и хотел верить, но пока не увидишь…
Голубое и белое на трибунах, почти везде, ведь сегодня даже «краснодарцы» пришли в цветах «Метеора». Красно-белых много, они густые и громкие, но этот гул, ритм барабанов, перевешивает все остальное.

В игре и в жизни наше кредо: 
Твои ворота за тобой, 
Над нами в сине-белом небе 
Летит крылатый метеор 

За командой ярким следом 
Пылают флаги и сердца, 
Мы видим в синем небе 
Тех, кто бьется до конца! 

Мы видим в синем небе 
Тех, кто бьется до конца! 

Над Краснодаром впервые звучал, грохотал и перекатывался…
Гимн «Метеора»!
Настоящий клубный гимн, разученный, отрепетированный, отлетающий от зубов…
Они вышли все. Поднимая руки и здороваясь с каждым в футболках родных цветов. Их ждали. Свои.

И пусть игра на грани фола, 
Мы свято верим, что страна 
В большой истории футбола 
Запишет наши имена! 

За нами лишь зола и пепел, 
Ревет трибуны мощный хор, 
Мы видим в сине-белом небе 
Твою победу, «Метеор»! 

Время ускорилось, как всегда для Столешникова до первого свистка. Время стучало в висках, ускоряло пульс, будоражило.
Жребий, вымпелы у капитанов, рукопожатия, мяч у судьи…
– Юра!
Додин зовет его на середину.
Да, иду.
Ну… понеслась?

Глава двадцатая:
…Капитан, капитан, подтянитесь…

Свисток.
Удар по мячу. Звонкий, хлесткий. Поехали…
Принять мяч, обработать. На Масяню… обманул… Зоркий, лови!
Принял… обработай, обработай… Зорик, блин.
Красные идут вперед, направо, Балкон, ты где, ты же рядом?!
Мяч кометой летит к спартачу, тот принимает, уже в штрафной, с ходу бьет…
Молодец. Молодец, Брагин… спас.
Это первые минуты, все нормально, играем, парни!
Зато какой материал для трансляции…

…Ну что, красно-белые снова в атаке. «Метеор» совсем не заметен на первых минутах. Ну, пока без сюрпризов, собственно… 

Прессинг с самого начала: он поступил бы также. Верная установка. Давить непонятного соперника первыми минутами, загонять каждого, чтобы выдохлись, чтобы по полю, как сопли, болтались… И Столешникова-то точно.
Опять перехват, опять в середине, не дают пройти, работают жестко и чисто. Снова откатываются сине-белые, и ему приходится догонять, быстрее, Юра, быстрее.
Так! Так, Раф, забирай, вперед… правильно, Петровский, тащи дальше, уходи по левому…
Принял, куда ты тянешься, сынок… хоп… дальше, дальше…
Красные тянулись к нему, как мухи на мед. Минимум двое всегда рядом.
Нормально… штрафная уже рядом.

– Коллеги, а как вам сегодня новый игрок «Метеора»? 
– Столешников пытается демонстрировать свой знаменитый когда-то дриблинг… Но годы без тренировок – увы – налицо… 
– Да, скорость не та, но поле он видит изумительно. Или это ностальгия? Не знаю. Ох ты! Посмотрите! Какой пас отдает Столешников, Иньеста позавидует!!! 

Пас отдал здорово, сам понял… как раньше… а толку? Срубили Додина… чисто, вопросов нет… только мяч снова не у них… Получилось «Спартаку» загонять ребят… ничего… разбегаются…

– И снова «Спартак» атакует! Чувствуется класс, налицо, как идут красно-белые! 

«Спартак»! «Спартак»! «Спартак»!
«Мясные» на трибунах перебивают всех… у них тоже опыта не отнять… черт с ними… Петровский, перекрывай… красиво как играют, сволочи… Да держите же!.. Раф, сейчас прострел будет… Раф!.. Твою…

– Верещагин прорывается по правому флангу… Хорошо идет, на всех парах! Навес… ошибка Хамитжанова – и автогол! 

Столешников добежал к штрафной. Хлопнул Рафа по спине, тот не знал, куда смотреть. Успокойся, все нормально, приходи в себя! Масяня где? Поговори с ним, есть чуть времени. Успокоились все, успокоились! Сейчас с центра опять, ладно… Что у нас?
Красные трибуны ревели, пели, прыгали одинаково ровными волнами. Радовались, все правильно. Сине-белое море ходило ходуном, а где-то почти замерзло, скованное такой ненужной ошибкой в самом начале. Замершим куском гранита стоит, торча всклокоченной бородой, Механик. Его даже отсюда не проглядишь.
Бергер у бровки, в костюме, стрелки на брюках – обрезаться можно. Переживает, по бровям видно, шевелит ими, как морским семафором.
Так… начинаем сначала. Времени – вагон… да, Балкон?
Мяч мне, Додин, мне… Я все сделаю.

Если ты болеешь на самом деле… ты знаешь, каков на вкус адреналин. Смотришь на поле, площадку, паркет, корт, неважно, даже если на два стула и столик между ними, который с секундомерами.
Адреналин растекается холодной щекоткой из живота, обманчиво неторопливо тыкается повсюду, разбегается по венам. Пульсирующий бешеным ритмом твоего собственного сердца, скачущего из груди, твоим криком, непонятным и таким нужным.
С этой высоты видно, кажется, немногое, вон тех ребят в красном и бело-голубом порой не узнаешь. Пока на выручку не приходит добрый дядя-адреналин, ласково шепча: а хочешь все видеть? Видеть, слышать, почти чуять запах выдранной шипами травы, тугой звон пластика мяча, скрип проверенных старых бутс? Да-да, да!
За эти минуты, такие долгие, когда твои могут выиграть и такие пролетающие, если влетело им, адреналин ликует и правит всем твоим телом. И разве ты против? Нет, ни за что, давай еще, еще чуть-чуть, ты же шел сюда именно за этим.
Что тебе все эти финты, навесы, угловые, штрафные и даже пенальти? Накормят, что ли, накидают мелочи на маршрутку, подарят новые осенние сапоги жене? Хрена… Но ты идешь, снова и снова, захватив шарф, дудку, дурацкую шляпу с бубенчиками, барабан и водку в бутылке с колой.
Адреналин. Игра. Охрипшее горло.
Ты сам этого желаешь.
Только сам.
Там проигрывает твоя команда?
Болей… Кричи… Ты им нужен…

– А у нас с вами тридцать восьмая минута первого тайма, уважаемые зрители. Кубок России, «Спартак-Москва» и «Метеор» из Новороссийска. Счет тот же, один – ноль в пользу москвичей. «Метеор», во главе с играющим тренером… простите, с бывшим главным тренером клуба, Юрием Столешниковым, делает все возможное, но… Подождите… 

Звенигородский, вылетевший откуда не ждали, снял мяч с ноги голландца. Подбил, на лету вмазал боковым, направляя точно на Столешникова. Они поймали игру, его парни ее поймали, разбегались…
– Стола! Стола! Стола!
Услышь такое один раз, никогда не забудешь. Круче любого допинга, круче чего угодно. Красное впереди, не дорос ты еще, Столешникова останавливать… ха… дальше-дальше…
– Стола! Стола! Стола!
Белый прямоугольник и человек в нем. Двое красных наперерез, уже близко, молодые, быстрые, злые… Мяч под ногой у первого… через него… Дальше.
Столешников подхватил мяч, понял, что ноги несут его как десять лет назад, нажал, как смог быстрее. Зафинтил, прямо с ходу, почти не останавливаясь, перед вторым.
– Стола! Стола! Стола!

– Такое мастерство не проходит с годами… Столешников убирает второго… Обыгрывает третьего защитника! 

Третий запутался, зашел не с того бока, чуть не врезался в товарища. Столешников, сжав зубы, видя боковым красное, рвался к воротам.

– Столешников играет в стенку с партнером, выходит один на один… 

Вратарь просчитал его, вышел в ближний угол, сжался пружиной. Столешников, подхватив мяч от Масяни, подыграл, стараясь не сбросить скорость. Физика, друг в воротах, она и на поле физика…

– Молчим. Молчим. Давай, Юра! 

Выдох. Глаза в глаза, на короткий миг. Замах… Вратарь прыгает, прыгает туда, куда должен лететь мяч… удар… не возьмешь… скорость и сила не те… не берется такой мяч… ну…
– Гол…
– ГОЛ!!
– ГО-О-О-Л!!!

Звуки накрыли со всех сторон. Вместе с Масяней, успевшим первым и почти оседлавшим Столешникова. Гол… первый гол за… какая разница? Он забил, забил «Спартаку», за свой «Метеор». Забил…
– СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!
Сорок тысяч человек в унисон. Это страшно. Это грозно. Это ошеломляюще.
– СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!
На красной трибуне палили файеры. Ревели неразборчиво, стоя, в дыму, в злости и выдыхающемся пиве. Да, кому хочется такого? Никому. Негодуйте, парни, ваше право.
– СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!
На бровке Бергер изображает странноватый танец, прыгает скамейка с запасными, грива Зуева летает вверх-вниз. Даша? Даша вон там, на трибуне, точно, она…
Столешников побежал к своей трибуне, поднимая руку, улыбаясь…
Свисток.
Что?!
Откуда?!!

– Да! Согласен, это предвзятая позиция, понимаю, но ничего не могу сделать. Что бы там ни было со счетом, но это триумфальное возвращение… а… Нет, простите… судья офсайд показывает? Они серьезно? 
– А… А был ли офсайд? По мне, так не было и в помине… Судья, конечно, прав, но… 
– Судье виднее, конечно, но болельщики с нами согласны на все сто. Смотрите, что на трибунах творится. 
– Возмущены, конечно возмущены черноморцы… Как бы не вмешалась полиция… 
– Файеры жгли и москвичи… Не должны. Да, вот несколько сотрудников полиции поднимаются на трибуны. Наверное, всем стоит успокоиться, и даже нам… Обидно… обидно за Столешникова. 
– За «Метеор» обидно, коллеги… Как играют! 

Столешников смотрел на ребят. Те атаковали судью, но толку… толку ноль. Ладно, это только первый период, время есть… Назад, назад… Да что ж такое?!
Он не успел.
И не мог винить ребят. После отмены такого мяча… Руки опустятся. И ноги не побегут.

– Вот такой гол в раздевалку. Очень быстро и качественно. Капитан гостей прошел через штрафную, и Брагин, спасший команду от такого же удара в начале матча, сейчас не справился. И «Спартак» впереди на два забитых, безответных мяча… Знаете, кто бы ни выиграл, сегодня команды нам прекрасное зрелище подарили. 
– Но мы-то с вами подозреваем, кто уйдет с Кубком, да? При всей любви к новичкам, чувствуется все-таки разница в уровне! 
– Не стану спорить. Но уровень уровнем, а черноморцы дают бой, и это главное. Ну, что же… Мы уходим на перерыв вслед за командами. Оставайтесь с нами и возвращайтесь назад, к нашей трансляции. Будет интересно. 

Лариса пропустила команду, стараясь не показываться на глаза. Не стоит, чересчур дело у нее… щекотливое. Где ее бедж? Хорошо.
Охранник встрепенулся, двинулся навстречу… Машешь куском пластика на шнурке и идешь дальше. Туда просто так не пройти. Только она не просто так, она президент своего клуба, который сейчас гробит какая-то сволочь. Почему? Фиолетово. Справедливость должна быть.
Где судейская? Точно, вон там, как могла забыть… Говорят громко, ругаются, вот ведь. Надо подождать…
Главного арбитра, совершенно не ожидавшего злющей бабы с ВИП-беджем и шалыми глазами, Лара втащила назад одним толчком. Пальцами стиснула глотку скоту, уставилась в забегавшие глазенки… Не орешь, не возмущаешься?! Значит, есть за душой дерьмо какое-то, не ошиблась.
– Слушай сюда! Если ты не прекратишь душить мою команду, я использую ВСЕ свои связи, чтобы тебя больше к футболу на пушечный выстрел не подпустили! Решай сам: один раз сегодня или – всю оставшуюся жизнь! Повторять не стану.
Вышла, не дожидаясь ответа. Если не дурак – понял.
В раздевалку заходить не стала. Спустилась, встала у двери, слушая голоса, хорошо слышимые из-за неприкрытой двери.
– …в 2007-ом в отборочном с англичанами горели к перерыву ноль – один…
Столешников… Как же он сейчас?
– И?
– Гус зашел в раздевалку. Сказал что-то…
– Что сказал?
– Хоть убей, не помню. Сказал что-то такое и вышел.
– А дальше что?
От вопроса Масяни зависла даже Лара. Капитан команды порой выдавал такие перлы…
– Ничего, два – один… победили. И главное – никто из парней потом не мог вспомнить, что он сказал… а может, он ничего не говорил? Просто пошутил.
Кто-то осторожно постучал по стенке рядом с ней. Оглянулась… Бергер.
– Вы не против? – почему-то шепотом.
Она помотала головой и отошла. Но решила все же остаться.
– Ну, че сидим, мандалаи? Играть будем сегодня или мне вас тут всех перебить, инвалиды…
Смутился… А, Юру увидел.
– А… вы тут беседуете… Не, ну совесть какая-то должна быть… Ржете? Ну, ржите… чего с вас взять… Инвалиды, блин.

– Дорогие зрители, рады приветствовать вас снова, на втором тайме великолепной игры на Кубок России между московским «Спартаком» и новороссийским «Метеором». Счет матча два – ноль в пользу москвичей. Итак… мяч разыгран… «Спартак» в атаке, с первых же секунд… какой проход Анурова… удар и… Брагин, Брагин снова спасает свои ворота. Хороший вратарь, кстати… 

– И новая атака красно-белых, и вновь Брагин выручает. Это его день. Отличный вратарь, просто отличный. А до окончания основного времени матча осталось… чуть больше пяти минут… 

Они ответили быстро. Пошли все. Брать ворота, так брать, отступать некуда. Начал Марокканец, выбил на Додина, подыгравшего на отлично, утащившего за собой двоих и низом отдавшего мяч Масяне.
Диагональ, рискованная… и такая необходимая. Через Петровского, обыгравшего двоих, на него, на Столешникова. Дырка… дырка в штрафной, открыто до вратарской, и бить издалека он не станет, рисково…
Вратарь, уже ученный, шел навстречу, ничего, нормально…
…

– Это безусловный, абсолютный фол! Тут даже можете ничего не говорить. Напали, повалили, отобрали все ценности. Классика! Как ты там, Юра?! 

Можешь ждать фол, можешь готовиться, можешь сравнивать с прочими, оставленными позади. Роли не играет. Остаешься только ты сам и боль, жгучая и жгущая, рвущая ногу ржавыми стальными зубами, вгрызающаяся глубже и сильнее… Умеешь терпеть ее… Терпи… И не смотри, не надо, врач есть… нет там двух переломов сразу, нет…

– …Так и есть, фол последней надежды. Надо удалять по всем правилам! 

Извинения? Не дождешься, Юра. Ты же предал своих, ушел, когда позвали назад. Больно… Здесь больно, да. Смогу дойти, смогу… наверное… подняться помогите…
– СТОЛА! СТОЛА! СТОЛА!
Что там, пенальти будут пробивать уже? А… ставишь, судья? Надо же, уже не верилось. Ты чего, Игорь?
Масяня оказался рядом, поддержал.
– Бить будете?
О, да он мяч прихватил, красавец…
– Чего ты мне его даешь? Ставь сам и бей.
– В смысле?
Столешников поморщился. Больно все же.
– Ворота семь на тридцать два. Попадешь. А я похромал…

– По-моему, он больше не боец сегодня. А ты что думаешь? 
– Абсолютно… Но надо отдать должное, свое Столешников сегодня навоевал… Звенигородского выпускает тренер черноморцев. Хорошая замена, но… 
– Но… да… 

Столешников ждал, когда ногу прихватит. Гришко морозил быстро, уверенно. Хорошо… хорошо… Масиков, чего ты там? А… ничего, поставил уже… Бей, давай, Игорь, не тяни…
– ГО-О-О-Л!!!
Небо над Краснодаром треснуло от сорокатысячного крика.
– ГО-О-О-Л!!!
Как они его не задавили, навалившись, напрыгнув сверху, растрепав волосы Игорю?
Масяня, злой, заведенный, показывает кулак гостевой трибуне. Почмокайте, мать вашу, за нашего Столешникова!
– ГО-О-О-Л!!!
Сине-белое плещется по стадиону, прыгает, поет, радуется.
А им еще мяч отыграть надо. И забить. И как?
Да это что такое еще?!
Тафгаи в хоккее лупят друг друга в кровь. Так на то он и хоккей: защита, шлем, остальное. Говорят, футболисты – актеры и симулянты. Ну да, так и есть, по голой груди башкой врубятся – и давай имитировать боль.
Судьи побежали, разнимают… а время тикает. Зоркого повели к бровке, голова разбита, кровь… Да что же такое творится, а?
– Зуев!
Боишься? Бойся. Только встань и иди, играй, конец матча, времени в обрез, иди, пацан!

– Замена у черноморцев, Зуева выпускает… Столешников. Бергер только подтверждает… Ну, времени мало, а что сможет неопытный игрок?… 

Сколько же ты можешь бояться, Зуев?
Зуев боялся. Его страх плыл над полем, дрожащий и почти видимый. Вот ушел от голландца, вот заосторожничал, еле справился с кем-то из наших… Зуев…

– Ну, вот и все, кажется. Хотя у команд есть пара минут, плюс добавленное… Всякое бывает… 

– Помоги!
Бергер обернулся, глазами спрашивал – что, как?
– Туда!
И пальцем на мрачного одинокого Механика. Да, да… Туда нужно ему, да!
Дохромал, наплевав на боль, наплевав на крики Вари, вдруг оказавшейся рядом. Черт с ней, с ногой, заживет, как на собаке!
– Зуев!
Механик услышал, перегнулся, скорчив непонимающее лицо.
– ЗУ-ЕВ!!! Зуев его зовут, понимаешь? Зуев!!! Да помогите же ему!
Кивнул, обернулся, уже гаркая. Ну…
Зуев, не теряя мяча, так и бегал по краю штрафной…
Ши-и-их! Сто ладоней хлопают друг о друга…
– ЗУ-ЕВ!
Ши-и-их! Две сотни!
– ЗУ-ЕВ!
ШИ-И-ИХ!!! Сколько? Тысяча, больше?
– ЗУЕВ! ЗУЕВ! ЗУЕВ!
Столешников успел развернуться к полю…

– Невероятно… Апатичный парень, от которого никто ничего не ожидал, обводит двоих, как стоячих. Положил третьего, убрал корпус, замах, ложное движение, удар… ГО-О-ОЛ!!! Два – два!!! 

– ЗУЕВ! ЗУЕВ! ЗУЕВ!
Наконец-то… Столешников попрыгал обратно, почти обогнав матерящегося Бергера.

– Два-два! Потрясающе! 
– Какой же гол-красавец от Зуева… Месси бы позавидовал. Ничья! Все-таки ничья, как бы это ни было неприятно для красно-белых… 
– А трибуны не умолкают… восемьдесят девятая минута… а что творится! 

Красно-белые ввели мяч. Столешников, не веря, смотрел на время. Шло добавленное, но кто сказал, что игра кончается на ничьей? Верно, никто.
Он пропустил начало движение единственного влезшего в трансфер сенегальца. Этот детина, от кого и не ждешь, метнулся кошкой к мячу, выбил, оторвался тут же, уходя на чужую половину.
Столешников вскочил, понимая, что он хочет сделать.
Диагональ, такая неожиданная, что сразу трое спартаковских растерялись, и…
Зуев, разогнавшись с места до второй световой, перехватил, успел, обработал, побежал на ворота. Один, обыграл, второй… еще двое и вратарь, Зуев…
Настоящей команде не нужны слова или крики. Если команда ловит игру, ее не остановить. Стой перед ними игроки «Спартака», «Барсы» или «Арсенала» – им все равно.
Еле бегающий, упахавшийся в хлам Додин вдруг оказался где нужно. Один, без офсайда, напротив вратаря. И мяч от Зуева, совершенно спокойно смотрящего на двух красно-белых, красиво-красиво, крутясь и вращаясь, сверкая боками, упал точно перед Додиным.
Удар…

– Г-о-о-о-о-о-л! Невероятно! На трибуне «Метеора» что творится! 

Минута. Шестьдесят гребаных секунд до свистка.
Столешников стоял на бровке. Видел, что случится. И не мог ничего сделать.
Розыгрыш. Передача, весь «Спартак» на их половине. Весь! Снят вратарь.
И…

– Штрафной в семнадцати метрах от ворот «Метеора». На последней добавленной минуте! Секунды, которые все решат! Кто будет бить у «Спартака»? Ануров у мяча… Стадион замер… 

Брагин повел головой, как будто не поверил творящемуся. Стенка, чужие игроки, что ему там видно?!
Ануров разбежался и влупил, подпрыгнул, глядя на свой «коронный» в девятку.
Мяч блеснул, разогнанный ударом до свистящей молнии.
А Брагин…
Марокканец сделал то, что умел.
Свернулся пружиной.
Выстрелил вверх.
Схватил, сжав перчатками сильно…
Упал.
Не на линии. Не за ней.
Столешников сел.
Прямо на газон.

Эпилог:
Ведь улыбка – это…

Чудес не бывает? Чудо – это цепочка случайностей и грамотно рассчитанных действий? Кто знает… Столешников не знал. Для него чудо, как и счастье, оказалось простым. Чудо – это такие же обычные, как и он сам, люди. Просто очень сильно захотевшие поменять себя и жизнь вокруг.
И смогли.
Думаете иначе?
Да просто послушайте:
– О-о-о-о-о-о-о…
– О-о-о-о-о-о-о!!!
– Вот так в Европе болеют… – Столешников покачал головой. Давно не слышал. – Громко. «Челси» же…
Масяня, сразу за ним, хмыкнул. И уж точно скривил свою ухмылку:
– Не громче наших…
Ш-ш-ши-и-их! Сто пятьдесят человек, ладонь о ладонь.
– «МЕТЕОР»!
Ш-ш-ши-и-их! Их всего сто пятьдесят?
– «МЕТЕОР»!
Ш-ш-ши-и-их! Фиолетово. Они русские. Они черноморцы.
– «МЕТЕОР»!
Сзади раздалось ворчанье, ну, куда ж они без него?
– У них тут всегда так… Хоть эскимосы, сука, приедут… полная коробка народа, блин!
Столешников, прежде чем выйти на поле «Стэмфорд Бридж», оглянулся.
Они смотрели на него. Его команда. Его парни.
Игорь Масиков.
Дима Зуев.
Раф Хамитжанов.
Леня Додин.
Балкон… Петя Блажко.
Паша Брагин.
Петровский, Зоркий, Звенигородский, Зяба, Муха, Свирид, Мамба, что Демба, остальные.
Свои.
Столешников, шагая вперед и держа теплую детскую ладошку, свободной потер глаз. Что-то попало, наверное.

Самара, 29.01.18–23.02.18 

Автор говорит спасибо:

Своей семье
Марии Сергеевой и Вадиму Чекунову – за уверенность в его силах
Александре Лазаревской – за помощь и нахождение истины в споре
DK Entertaiment – за возможность ощутить мир кино
Панк-ВИА «План Ломоносова» за отличные треки и стихи
Алексею Казанову – за понимание